Лес мха - Чхон Соллан

Свобода, которую ты вкушаешь, и та, которую ощущаю я, отличаются своей плотностью. Как и формой, и весом, и размером. Твоя свобода похожа на воздушный шар или облако, а моя – на пулю. Опасная и холодная. Знаешь, куда я ей выстрелила? В вентиляционное отверстие у себя в комнате. В расширение моих легких, в мои дыхательные пути, в неизвестное пространство, в космическую топь.

Помнишь ту песню? Колыбельную, которую мама пела, трогая пол.

Пойдем сквозь джунгли

Медленно ползком.

Если наткнемся на болото,

Встретим стаю крокодилов!

Каждый раз, когда песня заканчивалась, мама тут же пыталась нас схватить, а мы должны были от нее убегать. Тогда единственным правилом было делать все ползком. Ни за что нельзя было бежать на двух ногах. Нужно было стать крокодилами, хоть мы и не знали, кто это такие. Мы не останавливаясь ползали на руках и ногах по нашему узкому дому. Еще одним правилом было то, что если двое заберутся на расстеленное одеяло, то мама уже не сможет нас поймать. Мы залезали на него, чтобы отдышаться, а мама ждала, когда же мы снова выйдем за пределы одеяла. Оно было болотом, на которое она не могла зайти. Пусть мы его и не видели. Ты знала об этом? Что в игре крокодилом была не мама, а мы? Именно мы прятались в болоте, чтобы убежать от нее, когда понимали, что устали ползать. А кем тогда была мама? Хищником, охотящимся на крокодилов? Кем бы она ни была тогда, это было нечто, что хотело нас убить.

Помнишь, ты тогда мне сказала, что в последний раз играла в нашу игру в семь лет? А я вот нет. Я потом еще долго-долго пела с мамой эту песню. Человек, который меня ловил, постоянно менялся. Такая была игра. Мама всякий раз подходила и шептала мне, чтобы я медленно ползла, как крокодил. Чтобы скорее искала одеяло, под которым тот человек меня не найдет.

Чтобы пройти через водопроводную трубу, нужно ползти. Внутри нельзя ни согнуть спину, ни присесть. Нельзя издавать ни звука, и дыхание тоже нужно задерживать. Если не справлюсь, то звук моего дыхания можно будет услышать через трубу и далеко за ней. К рукам и коленям пристает грязь. Пока ползешь по этой трубе, пот начинает течь с лица, как у шахтера, уже спустя десять минут, потому что внутри очень душно.

Это мое болото, Ыйджу.

Мама больше не поет «Стаю крокодилов». Потому что я пригрозила ей, что если еще хоть раз услышу эту песню, то зашью ей рот. У нас дома даже нет иголок, но с того дня мама больше не делала этого. На самом деле я немного смягчила свои слова. Я всегда довольно остра на язык. Говорю резко, колко. Чтобы любой укололся или поцарапался моими словами. Иначе люди просто забывают о моем существовании. Волнуешься, что я обидела маму? Можешь поволноваться за нас обеих. Мне волноваться нельзя. У меня не хватает совести на такое.

Мама с папой говорят, что жалеют о том, что не убили меня тогда. И ради себя, и ради меня. Я всегда до боли усмехаюсь над их словами и хватаюсь за живот. Потом беру их за руки: «Сейчас, пока еще не поздно! Пока не стали жалеть еще больше! Просто сожмите мне горло – и все!» Но они так ничего и не делают. Только просят прекратить и говорят, что им жаль. Иногда я думаю, что они сбрасывают ответственность на меня, потому что сами не могут решиться. Хотят, чтобы я сделала все самостоятельно. Наверное, им было бы проще, если бы я закончила все сама до того момента, когда пришлось бы им. Может, в этом и заключается мой долг? Может, и мне тогда стоит попробовать стать хорошей дочерью?

По правде, я не хочу. Можешь не верить, однако в последнее время жизнь кажется даже увлекательной, Ыйджу. Тебе, наверное, интересна причина, но я пока не буду говорить о ней. Хотела бы, чтоб ты сперва прочувствовала мое настроение. Не знаю, смогу ли хоть немного повторить то твое безразличие, когда я лишь приоткрываю рот, а ты сразу останавливаешь меня, говоря, что устала. В такие моменты ты жестока, ужасна и эгоистична, и меня печалит, что я не могу в идеале подражать тебе. Все дело в эгоизме. Его могут проявлять только те, кому доступно чуть больше, чья свобода чуть шире. Рядом с тобой мое проявление эгоизма было бы похоже на комедию, которая лишь рассмешила бы тебя.

Я не говорю, что ты плохая. На самом деле ты очень добрая. Наивная и упрямая, так что все еще навещаешь меня, хотя я сама справляюсь, и поддерживаешь со мной связь, когда с легкостью могла бы просто ее разорвать. Не знаю, может, в отношении тебя я и веду себя эгоистично, но только в отношении тебя. Ведь ты, как и я, вероятно, не хотела бы, чтоб все сложилось именно так.

Помнишь, ты хотела меня вывести из дома, когда нам было по девять лет? Положила меня в большую сумку из-под одеяла и вынесла наружу. Мы еще не знали, почему мне нельзя было выходить из дома. Если бы нам было известно, что это может привести к моей смерти, как бы ты поступила тогда? Если бы знала, что в тот же момент, когда мы пройдем сквозь ворота, мое существование будет раскрыто, прибегут военные, заберут меня и тут же убьют? Я бы побежала. Чтобы успеть до того, как папа, весь в поту, нашел бы нас и увел обратно домой, я бы расстегнула молнию в сумке и выбежала через ворота. Было бы очень страшно, но это длилось бы всего мгновение. Я бы просила меня пощадить и плакала, но точно бы не дожила до нынешнего возраста. Стоило закончить свою жизнь до того, как я бы начала ощущать страх за нее. До того, как успела привязаться к жизни. До того, как поняла, что значит быть живой.

Я прекрасно помню папино выражение лица, полное страха. Он выглядел жалко и непривычно. Его лицо, если так можно выразиться, было лишенным достоинства и полным бедственного ужаса. Волосы были мокрыми от пота, под глазами залегли черные круги, дыхание сбилось, ноги были грязными от бега босиком, а он лишь стучал