"Фантастика 2026-139". Компиляция. Книги 1-25 - Игорь Леонидович Гринчевский

твердят, что это обычное умственное переутомление от государственных дел. Председатели в Совете делают вид, будто вообще ничего странного не происходит. А я... я думаю, что он скоро станет по-настоящему опасен.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что раньше Киллиан просто возился в старых книгах, — Каин резко повернулся ко мне корпусом. Его лицо выражало пугающую серьёзность. — Он всегда, сколько я его помню, пытался понять грядущее. Обуздать нашего Бога. А теперь... Теперь он сам строит из себя Бога. Кажется, он пытается управлять судьбой всех вокруг себя.

Я, против собственной воли, снова вспомнил тот самый кабинет. Колоссальную энергию, прошивающую его тело. Бесконечные, удушающие варианты будущего.

— Он... он говорил что-нибудь обо мне после моего отъезда?

Каин мрачно нахмурился, уставившись на свои сапоги.

— Нет.

Я почувствовал, как вдоль позвоночника пополз странный холод, не имеющий отношения к дождю.

— Совсем? Ни разу?

— Ни единого раза, Лео.

Теперь нахмурился уже я. Это было тактически неправильно и шло вразрез с любой логикой. Если Киллиан действительно пошёл на такой радикальный шаг, если изгнал меня из столицы на год исключительно ради спасения жизни Даниэллы... Если вся эта мистическая петля вероятностей была настолько важна для него и безопасности... То почему он больше ни разу не поднял эту тему? Почему никак не контролировал мои передвижения в ссылке?

Каин цепко наблюдал за малейшими изменениями на моём лице. И, судя по его суровому вздоху, без труда понял весь ход моих невесёлых мыслей.

— Именно, — веско обронил он.

— Что «именно»?

— Меня этот факт беспокоит сильнее всего во всей этой чертовщине. Если человек принимает настолько радикальное решение в отношении кого-либо, он обычно продолжает неусыпно следить за последствиями своего выбора. Держать руку на пульсе. А Киллиан словно начисто вычеркнул тебя из объективной реальности.

Дождь продолжал неистово шуметь вокруг монастырских развалин, отрезая нас от остальной земли. И мне всё это не нравилось. Категорически не нравилось.

— Ты всё ещё веришь ему? — вопрос Каина прозвучал неожиданно хлёстко.

Перед моими глазами снова, как наяву, возник тот проклятый калейдоскоп. Мёртвая Даниэлла. Десятки её страшных смертей. Снова и снова. И во всех вариациях неизменно повторялось одно и то же клеймо — моё присутствие рядом с ней.

Я медленно прикрыл веки, пытаясь унять дрожь. А потом шумно, до боли в лёгких выдохнул:

— Не знаю. Правда, не знаю.

Наставник ничего не сказал в ответ. Он просто застыл рядом, терпеливо и угрюмо ожидая продолжения.

— Но я... я не могу позволить себе проверить обратное, — тихо закончил я.

Если Киллиан сейчас жестоко ошибается или действительно сошёл с ума от своей власти — я просто впустую теряю целый год своей жизни на этих проклятых трактах. Но если он хотя бы на одну сотую долю процента прав в своих страшных расчётах... То, вернувшись раньше срока, я потеряю Даниэллу. Навсегда. Собственными руками приведу её к могиле. И этой картой я рисковать не имел права.

***

Ночь выдалась по-настоящему холодной. Старый постоялый двор стоял на самом отшибе, зажатый между мрачными лесистыми холмами Асадаля. За бревенчатыми стенами надрывно завывал ветер, где-то внизу, у порога, монотонно и жалобно скрипела ржавая вывеска, а в общем зале давно стихли последние пьяные голоса случайных путников. Я не спал. Изнуряющая бессонница стала моим постоянным спутником в эту бесконечную осень.

На углу щербатого деревянного стола тускло догорала сальная свеча, пуская тонкую струйку сизого дыма. Передо мной лежал идеально чистый, белый лист плотной бумаги. Я очень долго, не шевелясь, всматривался в него, ощущая, как привычно ноет душа. Потом всё-таки протянул руку, взял перо и обмакнул его в чернильницу. Пальцы сводило судорогой от скованности и пронизывающего комнату сквозняка.

В первые месяцы ссылки я действительно пытался бороться, платил тройную цену проходящим мимо посыльным и отправлял в Элларон письмо за письмом. Каждую неделю на новых заставах я всматривался в горизонт, ожидая встречного всадника. Но не получил ни одной строчки в ответ. Даниэлла либо возненавидела меня за трусливый побег, либо просто вычеркнула из памяти того, кто нарушил все обещания. Теперь моё ночное писательство превратилось в сугубо эгоистичный ритуал — способ не сойти с ума, выплёскивая мысли на пергамент, чтобы через минуту лично уничтожить свидетельства собственного бессилия.

Я прижал перо к бумаге, позволяя памяти утянуть себя в прошлое.

«Дани. Сегодня я поймал себя на том, что вспоминаю наше детство. Тот день, когда мы тайком пробрались в закрытый сад и ты умудрилась застрять в колючих кустах дикой розы. Ты тогда так отчаянно пыталась не расплакаться, что я понял, какая невероятная, упрямая сила в тебе скрыта. Если бы ты только знала, как отчаянно мне сейчас не хватает этого твоего упрямства».

Я резко остановился, дыхание перехватило, а в груди заныл тугой узел. Текст на бумаге казался слишком ранящим. Я рваным движением смял лист и бросил его в камин. Жадное пламя очага в мгновение ока поглотило сухую страницу, обратив мои воспоминания в пепел.

Второе письмо получилось значительно длиннее. Пальцы двигались быстрее, словно пытались угнаться за ускользающими, лихорадочными мыслями.

«Сегодня здесь прошёл затяжной дождь. Не знаю почему, но он напомнил мне библиотеку во дворце и тот нелепый спор... Ты сидела в глубоком кресле, поджав ноги под подол платья, и спорила с каким-то древним трактатом по истории так яростно и убедительно, будто его покойный автор мог услышать тебя сквозь три сотни лет. Я до сих пор считаю, что в том споре ты безоговорочно победила».

Я невольно усмехнулся, но эта слабая улыбка исчезла с лица так же стремительно, как и появилась, оставив горький привкус. Зачем я это пишу? Лист со свистом отправился вслед за первым прямо в огонь.

Третье письмо. Пятое. Десятое. В какой-то момент я окончательно потерял им счёт, превращая ночь в бесконечный конвейер изорванного пергамента. Свеча на столе успела прогореть больше чем наполовину, оплывая каплями воска. За окном властвовала кромешная темнота, а я всё писал и писал, не в силах выпустить перо из затёкших пальцев.

«Сегодня видел свежие ведомости из Элларии. Пишут, что урожай в южных провинциях оказался куда лучше ожидаемого. Твоя мать наверняка довольна этим фактом. Прекрасно представляю, как она сейчас заставляет всех переделывать расчёты».

«Мне интересно, носишь ли ты ещё тот серебряный браслет. Марк тогда ворчал, что работа слишком грубая и топорная. Он просто ничего не понимает в настоящих вещах».

«Вчера меня расспрашивали, почему