"Фантастика 2026-139". Компиляция. Книги 1-25 - Игорь Леонидович Гринчевский

— Дани...

Я через силу подняла голову. Отец застыл возле двери. Он был бледен, но по его каменному лицу было видно — он всё понял в ту же секунду. По разбросанным в беспорядке письмам, по моим дрожащим рукам...

— Ты читала, — негромко произнёс он. Это был не вопрос. Обычная констатация факта.

— Читала?! — мой голос сорвался на такой хриплый крик, что я сама себя не узнала. — Читала?!

Я бросилась к нему, выпустив из рук кипу бумаги. Письма белым веером разлетелись по всему полу.

— Десять месяцев, отец!

— Даниэлла... — попытался вставить он своим ровным тоном.

— Он писал мне!

— Послушай меня...

— Нет! Теперь ты послушай меня! — со слезами на глазах заорала я, наступая на него. — Ты заставил меня поверить, что так нужно! И даже... Даже письма перехватывал!?

— Это не так, Дани.

— Тогда что это такое?! — я вслепую схватила одно из разорванных писем с пола и буквально с силой швырнула прямо в него. Бумага слабо ударилась о его грудь и упала обратно. — Что это, отец?! Ответь мне!

Он долго, не мигая, смотрел на упавший лист бумаги у своих сапог. А затем медленно, с каким-то изнеможением, закрыл глаза.

— Эти письма... они не могли быть доставлены тебе.

— Почему?

Молчание.

— Почему, я тебя спрашиваю?!

— Потому что я так решил, — тихо, но отчётливо произнёс он, открывая свои пустые зелёные глаза.

— Кто... кто дал тебе такое право? — прошипела я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Кто дал тебе право ломать мою жизнь?

— Я сам.

— Ненавижу тебя, — отчётливо выплюнула я ему в лицо.

Сквозь рваное дыхание я увидела, как от моих слов что-то болезненно дрогнуло в лице отца — всего на одно короткое мгновение его челюсть сжалась, но он по-прежнему упрямо молчал. Проклятый Председатель Союза. Проклятый «великий» стратег. Проклятый, бездушный отец.

— Ты решаешь за других, — я начала отступать назад, к распахнутой двери. Горло нещадно жгло, а перед глазами стояли горячие слёзы. — Всегда. Просто потому, что ты искренне считаешь себя самым умным. Самым дальновидным. Самым правым во всём.

— Дани... — выдохнул отец, делая шаг ко мне.

— Нет! Не подходи ко мне! — я резко вскинула руку, останавливая его. —Слышишь? Никогда.

Я резко шагнула вперёд, задев его плечом, и вырвалась прочь. Глупость, какая глупость...

***

Ранняя весна в Эллароне выдалась душной. После того страшного скандала дворец окончательно перестал казаться мне домом — теперь он прочно ассоциировался с капканом. Каждый коридор напоминал о многомесячной лжи, каждая мраморная лестница — о пустом, выматывающем ожидании.

Я практически перестала спускаться к семейным обедам, малодушно прячась в четырёх стенах собственных покоев. Отец проводил сутки напролёт за закрытыми дверями залов Совета, а когда наши пути случайно пересекались в коридорах, воздух между нами густел до такой степени, что слуги спешили раствориться в стенах. А из-за обострившейся скрытности я подмечала нюансы происходящего куда быстрее остальных.

Партии странной, мерцающей руды из Ориона непрерывным потоком везли во дворец. Из неё элларонские кузнецы без остановки ковали накопители энергии. Сотни кристаллов свозились в специальные залы под Храмовым крылом. Отец регулярно требовал нашего присутствия — моего, мамы и Эвелин. Мы наполняли эти кристаллические сосуды ведьмовской силой часами напролёт, до пульсирующей ломоты в висках и дрожи в пальцах. Накопителей становилось только больше, словно отец вознамерился запереть в подвалах всю магию этого континента.

В один из вечеров я спустилась в подземелья, рассчитывая забрать забытый ритуальный нож, и случайно наткнулась на родителей в дальней мастерской. Отец замер возле длинного ряда серебристых контейнеров. Он выглядел физически угасающим: кожа приобрела землисто-серый оттенок, а все движения казались неестественно скованными, словно он преодолевал сопротивление невидимой толщи воды. Напротив него стояла мама, и в её интонациях сквозил неприкрытый гнев, смешанный с паникой.

— Хватит, — резко отрезала она.

— Лапушонок...

— Нет. Хватит, Ноа. Ты почти не спишь. Ты едва стоишь на ногах. Лекари в ужасе.

— Мне нужно ещё немного времени...

— Для чего? — спросила мама, делая к нему шаг. — Для чего всё это?

Укрывшись в густой тени, я видела, как мама подрагивает от крайнего истощения и дикого страха за него. Отец измученно провёл ладонью по лицу, стирая проступившую испарину, и тихо выдавил:

— Пожалуйста.

Грудь сдавило, я перестала дышать. Всего одно короткое слово. Простая человеческая мольба...

Мама замерла как вкопанная, медленно, обречённо закрыла глаза, развернулась и ушла, не проронив больше ни звука.

Через три дня мы спешно покинули Элларон. Официально для двора мама объявила, что мне жизненно необходимо сменить обстановку из-за затянувшейся апатии, и холодный ветер Ориона поможет мне отвлечься от мрачных мыслей. Никто не стал спорить. Даже отец. Особенно отец.

Когда мы недолго прощались с ним во внешнем дворе, по его лицу было видно, как сильно он хочет что-то сказать, но внутренний стопор так и не дал ему решиться. Только коротко кивнул, развернулся и скрылся во дворце, не дожидаясь, пока мы сядем в экипаж. Эвелин отправилась на север вместе с нами, оставив свои лечебницы.

***

Над ледяными шпилями Ригеля кружила плотная, пушистая метель. Крупные белые хлопья медленно опускались между высокими башнями, плавно оседая на серых крышах, каменных мостовых и сверкающих хрустальных украшениях северного города.

Я стояла на просторном балконе предоставленных гостевых покоев и невидящим взглядом всматривалась в бескрайнее небо. Резкий ветер приятно трепал мои волосы, остужая пылающее лицо. Под подошвами сапог тихо скрипел намерзший лёд. Тут и вправду исчезло это непрерывное ожидание очередного горького разочарования. Было только чистое белое море снега до самого горизонта и странное, совсем непривычное чувство лёгкости где-то внутри, словно мне наконец-то позволили сделать один глубокий, полноценный вдох.

Первые недели в Орионе текли странно. Само время в этих широтах будто замерзало и двигалось по какому-то своему, особому руслу: здесь не существовало суеты, вечно шумных торговых площадей или давящей деловитости. Всё вокруг — от монументальных зданий до лиц прохожих — казалось выточенным из векового льда, пронзительного ветра и колоссального терпения.

Сначала я почти не покидала выделенные покои. Мама демонстративно делала вид, что не замечает моего затворничества, а Эвелин часами молча читала старинные фолианты у огромного камина в