"Фантастика 2026-139". Компиляция. Книги 1-25 - Игорь Леонидович Гринчевский

Иногда эти хаотичные черновики занимали целую страницу, иногда — всего несколько коротких строк. Но в каждом из них настойчиво повторялось одно и то же. Я отчаянно, до хрипа в грудной клетке скучал по ней... По её звонкому голосу, по её искреннему смеху, по её неискоренимой привычке спорить со всем этим лицемерным миром... По едва уловимому, сладкому запаху сирени и по её тонким, тёплым рукам, рядом с которыми моя Пустота наконец-то переставала быть бездонной и леденящей.

Но была одна вещь, которую я так и не решился доверить бумаге ни разу. Ни единым, даже самым завуалированным словом. Я ни разу не написал, почему ушёл. Каждый раз, когда рука опасно приближалась к этой запретной теме, я инстинктивно замирал, а мышцы сковывало судорогой. Словно даже эта грубая бумага могла сделать видения Киллиана реальными, превратив подсознательный страх в непреложную истину.

Уже под самое утро, когда небо за окном начало светлеть, я закончил очередное письмо. Оно вышло самым длинным из всех, что я писал за эти месяцы — несколько плотных страниц о моей кочевой жизни, о разбитых дорогах, о тактике уничтожения тварей, о редких воспоминаниях из нашего общего прошлого... О ней самой.

Я внимательно перечитал написанный текст от начала до конца. А затем очень долго смотрел на чистое, пустое место под самой последней строчкой. Туда, где по всем правилам должно было стоять моё имя, подпись или финальное признание. Но я так ничего там и не написал, оставив ровный белый пробел.

Я аккуратно, стараясь не помять углы, сложил плотный лист вчетверо. Поднялся, подошёл к кровати и открыл свою дорожную сумку. Там, в потайном отделении под комплектом запасной формы, уже лежала внушительная, перевязанная кожаным шнурком пачка точно таких же аккуратно сложенных писем. Я давно перестал вести им строгий счёт. Мои пальцы на секунду задержались на верхнем листе, а затем я решительно спрятал новое послание внутрь и затянул шнурок.

Свеча на столе в этот же миг окончательно догорела, моргнула и потухла. Крошечная комната постоялого двора погрузилась в предрассветный полумрак. Я упал на жесткую кровать прямо в одежде и уставился в потолок. Я прекрасно, абсолютно трезво понимал: я никогда, ни при каких обстоятельствах не отправлю эти письма в Элларон. Я не получил ответа и не знаю, что с ними происходит. Но если однажды этот проклятый год изгнания завершится, и я всё-таки смогу вернуться обратно... Она должна будет узнать, что не была забыта мной ни на один день.

Глава 45. Даниэлла

Зима в Эллароне всегда была приятным временем года. Когда-то. Теперь же распахнутые настежь створки высоких окон пропускали внутрь лишь колючий сквозняк, пахнущий промёрзшим гранитом, и я не чувствовала ничего, кроме тупого, давящего раздражения.

Прошло десять месяцев. Мир вокруг меня катился дальше с каким-то равнодушным упорством. После отъезда Роберта, покинувшего столицу на север несколько месяцев назад, во дворце воцарилась скука. Друзья по-прежнему осторожно пытались вытащить меня из оцепенения, звали на прогулки и устраивали пикники, но их усилия выглядели жалко. Я не жила. Я просто вела счёт бесцветным рассветам, силой заставляя себя дышать и двигаться, лишь бы не сойти с ума. Образ Лео засел в голове постоянной, ноющей раной, но я упрямо заставляла себя имитировать нормальное существование.

Отец в последнее время изменился. Он окружил меня странной нежностью, ловил каждое моё движение и постоянно пытался проявить заботу. Эта неожиданная мягкость не приносила облегчения — от неё веяло скрытой угрозой, особенно на фоне того, что происходило с мамой, буквально таявшей на глазах. Измученная, смертельно уставшая, она двигалась по коридорам как призрак, и я никак не могла понять причину этой хронической, высасывающей из неё силы вялости. Я пыталась поддерживать её, но мама лишь замыкалась в себе. Более того, я всё чаще замечала, как они с Эвелин судорожно шепчутся в полутёмных коридорах. В их тихих, обрывистых спорах сквозил чистый, парализующий ужас: им казалось, что отец медленно и необратимо теряет рассудок. Они лихорадочно пытались понять, что делать с этим прогрессирующим безумием. Видя их панику, я сама начала подсознательно побаиваться отца. Его нежность казалась маской, под которой зрела катастрофа, но бежать из этой ловушки мне было абсолютно некуда.

В тот день папа попросил меня найти старую карту северных торговых маршрутов, а сам спешил за другими документами к матери. Банальное поручение, которое обычно без лишних слов выполняли секретари, но сегодня этот документ понадобился ему срочно, к началу Совета. Я послушно направилась в его кабинет.

Дверь поддалась без сопротивления — замок был открыт. Отчёты, новые схемы и исписанные мелким почерком листы лежали аккуратными стопками по всему столу. Раньше этот рабочий хаос казался мне уютным. Теперь — только выжигал остатки терпения.

Я подошла к массивному шкафу у стены и принялась лениво перебирать кожаные папки: «Западные провинции», «Торговые соглашения», «Военный флот», «Орион». Нужный раздел обнаружился на самой нижней полке. Я потянула тяжелую пачку документов на себя, и из-за плотного картона, шурша, выскользнул небольшой конверт.

Я машинально потянулась к нему, чтобы вернуть на место, и замерла, забыв, как делать вдох. Этот резкий, угловатый, размашистый почерк ударил по глазам, отзываясь дикой болью. Сердце превратилось в кусок льда.

Лео.

Я всматривалась в несчастную бумагу несколько оглушительных секунд, а затем дрожащими пальцами перевернула её. Руки начали крупно, бесконтрольно трястись. Я рванула на себя весь ящик.

В самой глубине, зажатая между бланками, обнаружилась плотная связка писем, наспех перевязанная тёмной шёлковой лентой. Десятки конвертов. Одинаковый почерк. Грубая походная бумага. И моё имя на лицевой стороне каждого из них.

Воздуха в лёгких катастрофически не хватало, из груди вырвался глухой хрип. Судорожно схватив верхнее письмо, я сорвала конверт и впилась глазами в чернильные строки.

«...Сегодня закончили зачистку возле Кайрэна...»

Следующее. Бумага рвалась под пальцами, ногти царапали пергамент.

«...Я так скучаю...»

Следующее.

«...Я в Стормхольде и, кажется, мой отец был отсюда...»

Следующее. Ещё одно. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в грязные пятна. Разум наконец осознал самое сокрушительное: Лео писал мне. Он не бросил меня на растерзание сплетникам, не забыл. Он упрямо отправлял мне эти строчки, а письма... письма послушно ложились в закрытый ящик шкафа моего собственного отца.

Десять месяцев. Десять вычеркнутых из жизни месяцев.

Когда дверь кабинета со скрипом открылась, я даже