"Фантастика 2026-139". Компиляция. Книги 1-25 - Игорь Леонидович Гринчевский

Двадцать девять дней.

Из-под каменных завалов, ломая плиты, вылезли трое демонов, походящих на насекомых. Моя Пустота бросилась вперёд быстрее мысли, не дожидаясь. Копья со свистом соткались из воздуха и насквозь пробили чудовищ, пригвоздив их к земле. Бой закончился прежде, чем остальные Жнецы успели поднять оружие. Один из товарищей перевёл испуганный взгляд с трупов на меня.

— Ты в порядке?

Я не сразу понял, что этот вопрос обращён ко мне.

— Да, — глухо ответил я.

Это была ложь.

Двадцать восемь дней.

Ночь. Очередной захудалый постоялый двор. Я сидел над чистым листом бумаги, сжимая в руке гусиное перо. На пергамент легла бессмысленная строчка:

«Сегодня стало теплее».

Я замер, разглядывая чернила. Слишком глупо. Одним движением я перечеркнул написанное, перевернул лист и вывел заново, позволяя злости выйти наружу:

«Ты бы возненавидела это убогое место».

На этот раз я оставил строчку. Это была правда.

Двадцать четыре дня.

Караванный путь, зажатый между скалистыми холмами. Внезапное, массовое нападение Одержимых. Вокруг меня, соткавшись из тьмы, поднялись шестеро воинов. Высокие фигуры бесшумно двинулись сквозь завесу летящей пыли, с корнем вырывая чужие жизни. Теодор, укрывшийся за мной, смотрел на моих безликих тварей с таким диким ужасом, будто увидел саму Смерть, пришедшую лично за ним. Возможно, так оно и было на самом деле.

Двадцать один день.

Свечной огарок плавился, заливая стол воском. Новое письмо.

«Если вернусь, я обязательно покажу тебе море Стормхольда».

Я очень долго, не мигая, смотрел на эту строчку. Потом медленно перечитал её про себя. Снова. И снова. Если вернусь. Не когда, а именно — если. Почему-то именно это маленькое, сомневающееся слово сейчас казалось самым тяжёлым во всём алфавите.

Восемнадцать дней.

Сырые глубокие пещеры. Чужая, липкая кровь на сапогах. Хриплые, предсмертные крики. Пустота, рвущая плоть на куски. Я поймал себя на том, что уже не помню лица убитых мной за этот год — для меня они все стали одной безликой массой. А Одержимые ведь... Были людьми. Но зато я до мельчайших подробностей помню цвет её глаз в полумраке королевской библиотеки. Помню излом её бровей. Помню, как она дышит. И эта слабость меня откровенно раздражала. Она мешала убивать.

Пятнадцать дней.

Очередной короткий привал на границе государств. Новое письмо давалось с трудом, пальцы едва удерживали перо. Вместо привычной тоски память упрямо воскресила обрывок из нашего общего детства. Тот день, когда я вернулся после изнурительной тренировки, Даниэлла с поджатыми губами упрямо утирала мне кровь своим чистым кружевным платком, сердито ворча. Мышцы лица расслабились, я слабо усмехнулся. Но тепло быстро сменилось стужей, и я торопливо черкнул финальную строчку:

«Если вернусь, то не отойду от тебя ни на шаг».

Писать дальше становилось невозможно. Рука каменела.

Двенадцать дней.

Плановый дозор на вершине выжженного холма. Бескрайние, холодные звёзды над степью. Я внезапно поймал себя на пугающей мысли: впервые за весь этот бесконечный год я смотрю взглядом не вперёд, на дорогу под копыта жеребца, проверяя засады. Я упрямо смотрю назад. Домой. Туда, где сейчас за горизонтом засыпает Элларон.

Девять дней.

Очередная зачистка приграничного тракта была официально завершена. Пока мы седлали уставших коней у колодца, один из товарищей негромко спросил меня:

— Что будешь делать первым делом после возвращения в столицу?

Я ответил слишком быстро, даже не задумавшись:

— Спать.

Жнец коротко рассмеялся, посчитав это хорошей гвардейской шуткой. Я — нет.

Шесть дней.

Новое письмо, ложащееся в тайное отделение походной сумки.

«Если вернусь, Дани... я больше никогда в жизни не исчезну без объяснений».

На этот раз моя рука, внешне спокойная, дрожала. Совсем немного, но дрожала.

Три дня.

Сборы лагеря. Финальная проверка оружия. Документы Союза. Согласование маршрута. Я начинаю верить, что этот кошмар действительно подходит к концу. Что цепи спадают. И в груди разрастается парализующий страх — мне становится по-настоящему, до дрожи в душе, страшнее всего за весь этот год.

Одна ночь. Последняя.

Весь лагерь Жнецов уже глубоко спал. Я сидел за маленьким походным столом, заканчивая очередное, последнее письмо. Чернила в дорожной фляге почти полностью закончились. Как, впрочем, и свободное место в моей сумке. Я аккуратно сообщил свои мысли бумаге, сложил лист вчетверо, запечатал конверт воском и не стал подписывать имя отправителя. Как делал всегда.

Потом я медленно открыл дорожную сумку. Внутри, перевязанная шнурком, лежала толстая пачка таких же точно конвертов. Десятки писем. Почти целый год моей вычеркнутой из жизни тоски. Я долго смотрел на эту бумажную стопку. Затем жестко закрыл сумку, затягивая кожаные пряжки, и поднялся на ноги.

Медленным шагом я подошёл к стене палатки, где на стальном штыре висел мой старый, изорванный календарь. Я взял кусочек угля и сделал последнюю, жирную отметку поверх последней даты. Последний зачёркнутый день ссылки. До окончания года изгнания оставалась всего одна-единственная ночь.

Вернуться обратно в Элларон и снова оказаться в ловушке безумных догадок её отца... Или приехать и с ужасом узнать, что возвращаться мне уже, по сути, некуда и не к кому. Завтра на рассвете я либо верну себе свою прежнюю жизнь, либо безвозвратно потеряю её остатки навсегда.

Глава 47. Даниэлла

После хрустального, дышащего прохладой Ориона воздух Элларона казался раскалённым жидким золотом, которое приходилось со спазмами заталкивать в грудную клетку. С момента нашего возвращения едва миновало несколько недель, но иллюзия обманчивой лёгкости рассыпалась в прах в первые же сутки. Родные стены больше не дарили чувства безопасности. Мы с мамой постоянно дежурили в восточном крыле, пытаясь склеить распадающуюся реальность вокруг отца. Эвелин вернулась в Элларон позже нас — её экипаж пересёк столичные ворота лишь через несколько дней, но даже её вмешательство мало что меняло. Отец угасал с пугающей скоростью — этот необратимый распад бросался в глаза каждому, кто задерживал на нём взгляд дольше мгновения.

Он практически замуровал себя в четырёх стенах рабочего кабинета. Его сон превратился в редкие, рваные вспышки забытья прямо в глубоком кресле, среди выстроенных полукругом книг и накопителей, монотонно гудевших в полумраке. Отец одержимо, до кровавых трещин на пальцах, что-то чертил и вычислял. Но подлинный ужас крылся в ином.

— Поставки задерживаются на два дня, — сухим голосом произнёс отец, глядя на карту.

Я приоткрыла губы, готовясь что-то ответить, но осеклась. Отец застыл. Его рука с зажатым гусиным пером замерла в воздухе, а глаза мгновенно остекленели, уставившись в слепую пустоту на стене. Время растянулось