Блич: Целитель - Xiaochun Bai

От его дыхания на металле выступила роса. Не водяная, а светящаяся, состоящая из мельчайших частиц реяцу. Она стекала по неровностям, затекала в щели, и там, где она касалась, металл начинал… затягиваться. Неровности сглаживались, острые края становились округлыми. Через несколько секунд в его ладони лежал уже не бесформенный комок, а небольшая сфера. Не идеально круглая, слегка приплюснутая с одного бока, поверхность ее была матовой, металлического, тускло-серебристого цвета. Из нее выступали три коротких, тонких золотистых усика, расположенных неравномерно. А внутри, если приглядеться, можно было различить слабое, нестабильное мерцание — то голубое, от катализатора, то темно-багровое, от осколка Хогьеку.

Урахара повертел сферу в пальцах, изучая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнула тень сомнения. Это был не шедевр. Это была паллиативная мера, грубая и ненадежная.

— «Хирэй-Гёку», — произнес он название, и оно повисло в воздухе, звуча чуждо и искусственно. — Очистительная сфера. Стабилизатор души первого, базового контура.

Он положил сферу на чистую черную бархатную подушечку, которая вдруг оказалась у него под рукой. Его работа за столом была закончена. Он отряхнул руки, хотя на них не было ни пылинки, и медленно обернулся, чтобы впервые с начала работы прямо взглянуть на Масато.

Их взгляды встретились. Глаза Урахары были усталыми, но ясными. В них не было обещаний, не было утешений. Был лишь холодный, четкий расчет и принятое решение.

— Технология урезанная, — сказал он, обращаясь уже напрямую к Масато, его голос снова обрел привычную бархатистость, но без привычной игривости. — Материалы — то, что было под рукой, остатки, обрезки. Процесс занял не часы, а минуты. Результат… — он слегка кивнул в сторону сферы на бархате, — нестабилен. В нем нет гармонии Хогьеку. Нет его совершенной саморегуляции. Это грубый клапан, духовный жгут. Он не исцелит. Он лишь создаст временную дамбу, сдержит поток, пока твоя собственная душа не найдет силы противостоять распаду. Или не найдет.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Масато, пробиться сквозь боль и хаос, бушевавший внутри него.

— Это всё, что можно сделать сейчас, — закончил Урахара. — Младший, кривой брат Хогьеку. Но брат.

Он взял бархатную подушечку со сферой и сделал шаг от стола в сторону каменного ложа. В этот момент дверь в дальнем углу пещеры, грубая, деревянная, окованная железом, отворилась без скрипа. Вошел Тессай. Его массивная фигура заполнила проем. Он был серьезен и молчалив. В руках он нес простой деревянный поднос, на котором лежали несколько полосок чистой, белой ткани и небольшой кристаллический сосуд с прозрачной жидкостью.

Урахара встретился с ним взглядом и едва заметно кивнул. Подготовка к следующему, самому опасному этапу была завершена. Тихий гул пещеры, казалось, нарастал, предвосхищая то, что должно было произойти. Пыль в лучах света закружилась быстрее.

_____________***______________

Голос Урахары растворился, смешавшись с гулом пещеры, но его последние слова — «кривой брат» — отозвались в сознании Масато не звуком, а холодным, металлическим привкусом на языке. Всё внешнее, осязаемое — прохлада камня под спиной, рассеянный свет, фигуры людей — начало терять чёткость, расплываться, как краска на мокром полотне. Будто кто-то медленно выкручивал регулятор реальности, гася одни частоты и усиливая другие, внутренние.

Боль была первой, что обрела абсолютную ясность. Она не была локализованной, не исходила из раны или перелома. Это было давление, всепроникающее и невыносимое, как если бы всё его существо поместили под пресс, медленно сжимающий не кости, а саму субстанцию души. Оно исходило изнутри, из самого центра, и растекалось по невидимым каналам, наполняя каждый уголок его духовного тела ледяным огнём распада. Он больше не чувствовал рук или ног — лишь это тотальное, уничтожающее сжатие.

Затем пришло ощущение падения. Не вниз, а вовнутрь. Его сознание, как камень, проваливалось сквозь слои собственного бытия, сквозь память, сквозь ощущения, сквозь саму плоть реяцу, в нечто более глубокое и фундаментальное.

И он упал.

Не на что-то твёрдое, а в пространство. В свой внутренний мир.

Но это был не тот мир, что он помнил. Раньше, в редкие мгновения глубокой медитации, он являл собой тихий, бескрайний голубой океан и бескрайнее небо такого же голубого цвета, где пламя Хоко мирно мерцало в небе, а тени были мягкими и безобидными. Теперь же…

Теперь он лежал на дне.

Дне чего-то невообразимо огромного и мёртвого. Он лежал на поверхности, которая напоминала высохшую, потрескавшуюся глину, но масштаб был чудовищным. Она тянулась до горизонта во всех направлениях, плоская, безжизненная, цвета запёкшейся крови и старого пепла. Эта равнина была не цельной. Её разрывали трещины. Не просто расщелины, а пропасти, шириной в десятки метров, уходящие в непроглядную черноту. Края этих разломов были острыми, рваными, и из глубин доносился не звук, а вибрация — низкое, голодное бормотание, сотрясавшее сам воздух. Воздуха, впрочем, здесь не было. Была только плотная, тяжёлая пустота, пахнущая озоном после взрыва и тлением древней органики.

Небо… неба не было. Над этой высохшей пустыней души нависала пелена. Не туча, а нечто вроде инверсии света — слой густого, мерцающего маревом мрака, из которого иногда просачивались багровые всполохи, похожие на отдалённые молнии. Они не освещали, а лишь подчёркивали безмерность запустения.

Масато попытался пошевелиться. Он поднял руку — и увидел, как от его пальцев тянутся тонкие, серебристые нити, уходящие вглубь трещин. Его цепляли. Его держали. Он был не просто гостем в этом аду. Он был прикован к нему, частью его.

И тогда он увидел Его.

Оно поднималось из самой широкой, центральной трещины, что зияла в паре сотен метров от него. Сначала показались длинные, костлявые пальцы, впившиеся в край разлома. Пальцы были белыми, не костяными, а скорее фарфорово-хрупкими, истекающими не кровью, а непрерывным потоком мелкого, сухого, белого песка. Песок сыпался с них беззвучным водопадом, исчезая в черноте пропасти. Затем появилась рука, непропорционально длинная, затем — плечо, вторая рука.

Существо вытянулось из бездны.

Оно сохраняло гуманоидные очертания, но это была пародия, кошмарная карикатура. Его тело было составлено из ломаных линий и неестественных углов. Грудь впалая, будто сдавленная изнутри, ребра проступали сквозь тонкую, пергаментную кожу, которая тоже медленно осыпалась белым песком. На месте лица была гладкая, выпуклая маска, повторяющая в утрированной, звериной форме ту, что была на нем в мире реальном. Но здесь она была живой. Её «рот» — длинная, горизонтальная щель — медленно раздвигался и смыкался, словно существо беззвучно дышало.