Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Свет был беззвучным, но в нём была музыка. Не мелодия, а ритм. Ровный, стабильный, навязчиво повторяющийся тикающий ритм метронома. Ритм работающего механизма. Ритм временной, хрупкой, но работающей стабильности.

Под этим светом трещины в земле не исчезли, но их края перестали быть рваными. Они выглядели теперь как аккуратные, хотя и чудовищные швы, стянутые по краям тончайшими золотистыми нитями — теми самыми, что торчали из сферы. Белый песок, источаемый Пустым, перестал литься. Он застыл на его теле, превратившись в корку, в саван. Само существо замерло в полушаге, его движение остановилось, будто его вморозили в янтарь света. В его пустотных глазницах ещё тлела ненависть, но уже без силы, лишь беспомощное, застывшее бешенство.

Свет начал меняться. Из чисто оранжевого он стал переливаться, приобретая оттенки — тусклое серебро от проводящей матрицы, слабую голубизну от катализатора, даже чёрные искорки от осколка Хогьеку. Он создал вокруг Масато сферу, кокон из переплетающихся световых волокон. Внутри этого кокона давление спало. Боль отступила, превратившись в далёкое, приглушённое эхо. Ужас перед Пустым замер, закованный в световые оковы.

Масато стоял на коленях, прижимая сферу к груди, и смотрел на застывший, освещённый изнутри мир своего распада. Он не был исцелён. Разломы никуда не делись. Чудовище всё ещё было здесь. Но теперь между ним и хаосом существовала преграда. Грубая, временная, собранная наспех из обрезков и остатков. Кривой брат. Стабилизатор души первого контура.

Световой кокон пульсировал в такт его дыханию. Тикающий ритм метронома звучал теперь внутри него, отмечая каждый миг этой хрупкой, купленной ценой падения, передышки.

_____________***______________

Свет, тиканье, чувство хрупкого равновесия — всё это растворилось не резко, а как постепенно просыпается ото сна. Сначала исчезли видения: застывший в оранжевом сиянии внутренний пейзаж, швы на трещинах, окаменевший Пустой. Они отступили, как вода в песок, унося с собой последние отголоски духовной боли. Затем ушло ощущение падения. Оно сменилось на противоположное — медленное, тягучее всплывание к поверхности чего-то плотного и тёмного.

И наконец вернулось тело. Не дух, не призрачный образ, а плоть, кости, кожа. С неумолимой конкретностью.

Первым делом он ощутил холод. Не пронизывающий, а ровный, сырой, исходящий снизу. Он лежал на чём-то твёрдом и неумолимо ровном. Затем пришло осознание веса. Каждая конечность, каждый палец, веки — всё казалось отлитым из свинца. Попытка пошевелить пальцем руки потребовала волевого усилия, сравнимого с попыткой сдвинуть каменную глыбу. Воздух, который он втянул в лёгкие, был спёртым, пахнущим пылью, влажным камнем и… слабым, едва уловимым запахом озона и остывшего металла.

Масато Шинджи открыл глаза.

Над ним был грубый каменный свод подземной пещеры. Неровные тени от скрытых источников света. Он медленно, с тихим скрипом позвонков, повернул голову набок.

Он лежал на каменной плите, встроенной прямо в пол пещеры. Плита была тёмно-серой, гладкой от времени и тысяч прикосновений, по её краю шла неглубокая сточная канавка. Вокруг угадывались очертания хаоса: грубые стеллажи, заваленные хламом, тёмные силуэты непонятной аппаратуры. Он был в подвале-мастерской-тренировочной площадке Урахары.

Мысли накатывали медленно, вязко, как густой сироп. Последнее чёткое воспоминание — бархатная подушечка в руках Урахары, на ней — неровная серебристая сфера с золотистыми усиками. И его собственное тело, содрогающееся в судорогах, разрываемое изнутри. А дальше — падение. Внутренний мир. Трещины. Белый песок. Пустой. И… свет. Оранжевый, тёплый, тихий свет, и тиканье.

Инстинктивно, всё ещё не до конца владея телом, он поднял руку — правую, ту, что в том мире схватила сферу. Рука поднялась тяжело, мышцы гудели от непривычного напряжения. Он поднёс ладонь к лицу.

Кожа была целой. Чистой. Ни следов трещин, ни потемнений, ни рассыпающегося пепла. Он провёл пальцами по щеке, по скуле, по левой стороне лица, где сквозь плоть проступала костяная маска. Ничего. Только гладкая, немного липкая от пота кожа и лёгкая щетина. Он коснулся лба, висков. Ни рогов, ни наростов, никаких следов искажения.

Маска исчезла.

Он сделал более глубокий вдох, заставив грудную клетку расшириться. Не было той сдавливающей боли, что была прежде, того чувства, будто рёбра вот-вот лопнут от внутреннего давления. Была лишь глубокая, всепроникающая усталость и… пустота. Не физическая, а на уровне ощущений. Будто изнутри него вынули какой-то важный, всегда гудящий фоном механизм, и теперь на его месте — тишина и холод. Его реяцу, обычно ощущаемое как тёплое, пульсирующее присутствие под кожей, теперь было приглушённым, далёким, будто его отделяла от него толстая стеклянная стена. Он мог чувствовать его, но не мог до него дотянуться с привычной лёгкостью.

Он попытался приподняться на локтях. Мышцы живота и спины ответили тупой, но терпимой болью, как после долгой, изматывающей тренировки. Собрав силы, он сел, свесив ноги с каменного ложа. Пол под босыми ступнями был ледяным. Он был одет в простые, чистые, немного грубые хлопковые штаны и такую же светлую рубашку. Своей формы, своей униформы Четвёртого отряда на нём не было.

И тут раздался голос. Он пришёл не спереди и не сзади, а как будто из самого воздуха, из тени между двумя стеллажами, заваленными скрученными медными трубками.

— Доброго утра, Масато-сан.

Голос был лёгким, бархатистым, с привычной, едва уловимой ноткой насмешки. Но в этой насмешке не было сейчас привычного зубоскальства. Она звучала скорее как маска, тонкий слой иронии, наброшенный на что-то утомлённое и серьёзное.

Из тени шагнул Урахара Киске. На нём снова был его привычный зелёный с белым полосатый халат и надвинутая на лоб шляпа. В одной руке он лениво помахивал складным веером, но движение это было механическим, без привычного артистизма. Его лицо, освещённое теперь рассеянным светом пещеры, выглядело бледнее обычного. Под глазами лежали тёмные, едва заметные тени, а в уголках губ застыла не улыбка, а лёгкая складка усталости. Но самое главное — глаза. Они смотрели на Масато прямо, без прищура, без игры. Они были тёмными, внимательными и невероятно серьёзными.

— Выглядите вы, прямо скажем, живее, чем в последний раз, когда я вас видел, — продолжил Урахара, останавливаясь в паре метров от каменной плиты. Он сложил веер одним щелчком и сунул его за пояс. — Это, несомненно, прогресс.

Масато попытался что-то сказать, но из горла вышел лишь хриплый, сдавленный звук. Он сглотнул, ощущая сухость и лёгкую боль.

— В… воды… — сумел он выдавить.

— Всё в своё время, — покачал головой Урахара. —