Блич: Целитель - Xiaochun Bai

частей. Сначала поднялась его собственная рука, с привычной, хоть и ослабленной скоростью. А затем, с едва заметной, но отчётливой задержкой, может, в сотую долю секунды, он ощутил другое движение. Не физическое, а скорее эхо движения, его тень. Оно шло изнутри, от того самого гула, и создавало ощущение, будто внутри его руки шевельнулось что-то постороннее, пытающееся повторить жест, но с опозданием и с каким-то своим, чужим ритмом. Это было жутко. Это было как наблюдать за своим отражением в воде, которая замутнена течением, и видеть, как отражение шевелится не синхронно с тобой.

Урахара заметил это. Его взгляд мгновенно вернулся к Масато, к его руке.

— Латенция, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не констатация, а лёгкая, профессиональная досада. — Задержка сигнала. Ваше сознание отдаёт команду телу. Команда проходит через… замусоренные каналы. Часть энергии, часть импульса перехватывается, резонирует с заблокированной сущностью. Вы чувствуете эхо. Отзвук. Это тоже придётся принять в расчёт.

Он отступил на шаг, складывая инструменты обратно в ящичек.

— В целом, стабилизатор держится. Показатели в пределах ожидаемых для такого… кустарного решения. Вы будете слабы. Медленны. Некоординированны. Ваши особые способности — под вопросом. Но вы будете собой. И это, учитывая обстоятельства, можно считать чудом.

Он захлопнул крышку ящичка с тихим щелчком. Звук был негромким, но в гробовой тишине подвала он отозвался чётким, металлическим эхом.

И в этот момент, когда щелчок уже почти затих, Масато услышал другой звук.

Он пришёл не извне. Он пришёл изнутри. Из самой глубины, оттуда, где гудел тот низкочастотный рык.

Это был не голос. Не мысль. Не образ.

Это был просто удар.

Глухой, тяжёлый, лишённый какого-либо смысла, кроме чистого, примитивного воздействия. Как если бы кто-то огромный и слепой с силой ткнул кулаком изнутри в грудную клетку. Не в физическую плоть, а в само пространство его внутреннего мира, в ту дверь, на которую был навес замок.

Воздух вышел из его лёгких одним коротким, резким выдохом. Он не согнулся от боли, потому что боли не было. Было ощущение глубочайшего, первобытного нарушения. Вторжения. Его дыхание прервалось, на миг застыв в горле. Перед глазами ничего не помутилось, но мир на секунду потерял чёткость, будто его встряхнули.

Унохана Рецу, его капитан, его учитель, научила его многому. Она научила его спокойно принимать боль — как свою, так и чужую. Научила смотреть в лицо страданию, не отводя глаз. Научила видеть в агонии процесс, который можно остановить, а в смерти — явление, которое можно отодвинуть.

Но она не учила его этому. Этому не было названия. Это не было страданием плоти. Это было присутствием. Чужим, абсолютно враждебным, чуждым всему, что он из себя представлял, присутствием, которое теперь навеки поселилось в самом святилище его существа и которое только что дало о себе знать не криком, не угрозой, а простым, немым ударом в стену своей тюрьмы.

Тессай, стоявший в стороне, мгновенно усилил барьер. Воздух вокруг них сгустился, стал вязким. Урахара не двинулся с места. Он лишь поднял голову и уставился на Масато с такой интенсивностью, будто пытался рентгеном просветить его череп.

Дыхание Масато с трудом выровнялось. Он стоял, опираясь руками о собственные колени, и смотрел в каменный пол, стараясь не видеть ничего, кроме серых плит.

— Что… что это было? — выдавил он, и его голос дрогнул. Не от страха, а от чистой, животной растерянности.

Урахара медленно выдохнул. В его глазах мелькнуло что-то сложное — не тревога, а скорее подтверждение гипотезы.

— Это было «скрип», Масато-сан, — ответил он тихо. — Первый скрип замка. Эхо заблокированной воли. Оно не мыслит. Оно не говорит. Оно есть. И иногда оно… напоминает о себе. Просто так. Без причины. Без цели.

Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, аналитическим.

— Вы должны понять. То, что внутри вас — не личность. Не дух в привычном понимании. Это сила. Инстинкт. Голод, облечённый в форму. И пока замок держится, этот голод будет биться о стены своей клетки. Иногда тише. Иногда громче. Вы будете слышать эти удары. Вы будете чувствовать это давление. Это — ваша новая норма. Ваша тишина теперь будет гулом. Ваше одиночество — будет сожительством с тем, что хочет вас уничтожить.

Он наклонился, взял ящичек с инструментами.

— Привыкайте, — сказал он уже почти обыденным тоном, но в этой обыденности сквозила бездна. — Это только начало. Сегодня — удар. Завтра, возможно, что-то большее. И с каждым днём, с каждым часом, вам придётся учиться жить с этим гулким, чужим дыханием внутри собственной груди. А я… — он слегка приподнял ящичек, — буду пытаться понять, как сделать так, чтобы замок скрипел как можно реже. Или… как построить более прочную дверь.

И с этими словами он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в тенях между стеллажами, оставив Масато стоять под неярким светом стеклянных шаров, в круге невидимого барьера Тессая, прислушиваясь к тишине, которая больше не была тишиной, а была наполнена низким, неумолчным гулом чудовища, которое ещё не дышало, но уже не спало. Оно смотрело. Изнутри. И он чувствовал его взгляд на своей спине, даже когда в подвале не было ни души, кроме него.

Тишина после ухода Урахары и Тессая не вернулась. Она была невозможна. Теперь, когда он остался один в этом обширном подземном зале, тишина была лишь обманом слуха. Потому что внутри, под грудной клеткой, за рёбрами, там, где должно быть лишь тепло собственной жизни, жил непрекращающийся гул. Он был фоновым, низким, но абсолютно навязчивым, как шум мощного трансформатора за бетонной стеной, который чувствуешь не ушами, а костями. Это была не вибрация в прямом смысле, а скорее давление, постоянное, едва уловимое, но неумолимое присутствие чего-то огромного и неподвижного.

Масато стоял на том же месте, посреди расчищенной площадки, под холодным светом матовых шаров. Барьер Тессая исчез, растворившись без следа, оставив после себя лишь ощущение лёгкого разрежения воздуха. Он медленно опустил взгляд на свою грудь, скрытую под простой хлопковой рубашкой. Ничего не было видно. Ни шрама, ни выпуклости, ни свечения. Обычная ткань, складки, тень от ключицы.

«Там оно. Замок», — пронеслось в его голове.

Он медленно поднял правую руку, разжал ладонь. Пальцы всё ещё слегка дрожали от остаточного напряжения после того внутреннего удара. Он приложил ладонь к центру груди, туда, где по ощущениям находился эпицентр того чужого гула.

Под тонкой тканью рубашки он чувствовал тепло