Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Это был Хаос. Очищенная, гипертрофированная суть его Пустой половины. Не просто инстинкт, не просто ярость. Это была сама концепция распада, принявшая форму. И оно смотрело на него.

Масато почувствовал, как сердце в его груди сжалось ледяным комом. Страх, древний, животный, забил в висках. Он попытался отползти, но серебристые нити, связывающие его с трещинами, натянулись, впиваясь в его духовную плоть с жгучей болью.

Пустой начал двигаться. Оно не шло. Оно плыло над высохшей равниной, его длинные ноги почти не касались поверхности. Белый песок, сыплющийся с него, стелился позади, как шлейф, растворяясь в трещинах и питая их. С каждым мгновением оно становилось ближе, и Масато видел детали: трещинки на фарфоровой коже, похожие на паутину; как под ней что-то шевелится, будто черви; как пустотные глазницы впитывают в себя слабый серебристый свет, что ещё пытался исходить от него, от остатков Масато Шинджи.

Оно остановилось в нескольких шагах. Безликая маска склонилась над ним. Из щели-рта послышалось шипение, похожее на звук льющегося песка. Затем раздался голос. Но не звуковой. Он возник прямо в сознании, обходя уши. Это был хор шёпотов, скрежета, обрывков его собственных, самых тёмных мыслей, слитых воедино.

Зачем бороться? прошелестело в его черепе. Ты — трещина. Ты — разлом. Ты — голод. Соединись. Перестань быть частью. Стань целым. Стань Ничем.

Длинная, истекающая песком рука потянулась к нему. Пальцы, тонкие и безсуставные, нацелились прямо в грудь, туда, где в реальном мире могло биться сердце, а здесь пульсировал последний сгусток его самости, его «Я».

Масато закричал. Беззвучно. Его духовное горло сжалось, не выпуская звука в эту безвоздушную пустоту. Он поднял свои собственные, призрачные руки и вцепился в запястье приближающейся конечности. Контакт был подобен прикосновению к жидкому азоту — мгновенное, обжигающее холодом уничтожение. Его пальцы начали темнеть, рассыпаться пеплом по краям. Но он не отпускал. Он упирался, напрягая каждую крупицу воли, которая у него ещё оставалась.

Сопротивление — боль. Боль — сигнал. Сигнал — что ты жив. А жить — значит страдать., нашептывал Хаос, медленно, неотвратимо приближая свою руку. Его сила была чудовищной. Это была не физическая мощь, а давление самой пустоты, вакуума, стремящегося заполниться. Масато чувствовал, как его собственное существование истончается, всасывается в эти пустотные глазницы, как вода в песок.

Он откинулся назад, упёрся ногами в сухую, растрескавшуюся глину. Его руки, держащие ледяное запястье, тряслись. Серебристые нити, связывающие его с миром, впивались всё глубже, приковывая к месту. Он был якорем в собственном аду. Силы уходили с каждым мгновением. Белый песок с руки Пустого начал переползать на его руки, покрывая их мертвенным, иссушающим слоем. Онемение, начинавшееся с пальцев, поползло выше, к локтям. Скоро он не сможет держать. Скоро он отпустит.

Мысли спутались. Всплыли обрывки: лицо Уноханы в момент спокойной жестокости; испуганные глаза Ханатаро; тёплое, глуповатое прикосновение Коуки; бархатный голос Урахары, произносящий «кривой брат». Была ли это вся его жизнь? Страх, попытки спастись, долг, тихая вина? Этого достаточно, чтобы держаться? Казалось, нет. Казалось, проще отпустить, дать белому песку засыпать всё, превратиться в часть этого безликого, вечного голода.

Его пальцы начали разжиматься.

И в этот момент, в багрово-чёрном мареве, что служило небом, появилось пятно.

Крошечное, едва заметное. Оно не принадлежало этому миру. Оно было инородным телом, занозой в плоти хаоса. Пятно было оранжевым. Не ярким, не кричащим. Тёплым. Как свет от старой лампы накаливания сквозь пожелтевший абажур. Как последний луч заката, пробивающийся сквозь толщу туч перед самой ночью.

Оно медленно падало вниз, словно невесомая пушинка, или светлячок, заблудившийся в безвременье.

И Хаос замер. Его рука перестала давить. Пустотные глазницы, поглощавшие свет, развернулись от Масато к падающему пятнышку. Из щели-рта вырвался звук — на этот раз не мысленный, а реальный, физический, сотрясающий высохшую равнину. Это был рёв. Но не ярости, а чего-то иного. Неприятия. Отторжения. Чистой, антитетической ненависти к этому крошечному сгустку тепла и структуры, вторгшемуся в его царство распада.

НЕТ! Пошёл прочь! проревело эхо в мире, лишённом звука. Существо отшвырнуло руку Масато и рванулось вверх, к падающей сфере, его длинные конечности взметнулись, чтобы схватить, погасить, поглотить.

Это дало Масато долю секунды. Инстинкт, более древний, чем разум, сработал быстрее мысли. Он не видел в сфере спасения. Он не понимал, что это. Он видел лишь одно: это было не частью Хаоса. Этого было достаточно.

Он собрал остаток сил — не физических, а той самой воли, которая когда-то заставила трусливого юношу стоять перед капитаном-убийцей. Он рванулся вперёд, к тому месту, куда, как он предугадал, упадёт сфера. Серебристые нити, связывающие его, натянулись как струны и с треском порвались, испепеляя его духовную плоть в местах крепления. Боль была ослепительной, но уже не имела значения.

Он и Пустой двигались навстречу друг другу, к одной точке.

Длинные, песчаные пальцы Хаоса сомкнулись в воздухе на сантиметр от оранжевой сферы.

Рука Масато, полурассыпавшаяся, потемневшая, судорожно взметнулась вверх.

И он схватил.

Его пальцы обхватили сферу. Она была маленькой, умещалась в ладони. Она не была горячей или холодной. Она была… тихой. В ней не было силы в привычном понимании. Не было мощи взрыва или давления реяцу. В ней был покой. Крошечный, устойчивый островок покоя в бушующем море распада.

В момент контакта оранжевый свет из сферы хлынул ему в руку. Не вспышкой, а мягкой, волнообразной пульсацией. Свет прошёл по его рассыпающейся руке, и там, где он касался, белый песок осыпался, а тёмные, некротические участки заполнились слабым, живым серебром. Боль от разорванных связей притупилась.

Хаос ревел, отпрянув, как от открытого огня. Оранжевый свет, казалось, причинял ему невыносимую боль. Его фарфоровая кожа покрылась сеткой чёрных трещин, из которых повалил густой, едкий дым. Он замахнулся второй рукой, чтобы сбить сферу, раздавить её вместе с рукой Масато.

Масато не думал. Он инстинктивно прижал сферу к груди, к тому самому сгустку своего «Я».

И мир взорвался.

Но не огнём и не грохотом. Он взорвался светом.

Оранжевое сияние, сдержанное и тёплое внутри сферы, вырвалось наружу в момент соприкосновения с ядром его души. Оно не было слепящим. Оно было всеобъемлющим. Оно заполнило всё: и багровое марево неба, и чёрные