Блич: Целитель - Xiaochun Bai

дерева в старом доме, как предсказал Урахара. Прогресс был микроскопическим: удавалось на несколько секунд дольше удерживать ровное, слоёное течение поверхностного реяцу, прежде чем всё снова сбивалось в клубок. Но это было что-то.

Однажды, после очередной такой сессии, когда Масато, обливаясь холодным потом, открыл глаза, Урахара не стал давать ему отдых. Он стоял на своём обычном месте, помахивая закрытым веером, и его взгляд был особенно проницательным.

— Довольно теории, Масато-сан, — заявил он. — Теория — это когда ты разглядываешь карту местности, сидя у камина. А нам нужно знать, сможете ли вы вообще ступить на эту землю. Пора проверить практику.

Масато медленно поднялся, ощущая привычную тяжесть в конечностях. «Практика. Какая практика может быть в моём состоянии?»

— Какую практику? — спросил он вслух, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало сомнение.

— Самую простую. Самую базовую, — ответил Урахара. Он сделал паузу, как бы давая словам вес. — Кидо. А если быть точнее — Хадо. Не номер девяносто и не сфера алого пламени. Самую первую искру. Зажигалку. Если угодно.

Он указал веером на пустое пространство перед Масато.

— Я хочу, чтобы вы вытянули руку. Сконцентрировались не на сложных формулах, не на ментальных образах. Просто на желании. Желании выпустить наружу крошечную, самую малую частицу своей духовной силы в её чистом, разрушительном аспекте. Искру. Ту самую, с которой когда-то начинали все шинигами в Академии. Можете?

Масато сглотнул. Кидо. Путь демона. То, что когда-то было его спасением, его козырем, его способом выжить, когда меч в руках дрожал от страха. Он не использовал его со времён… со времён того боя. Со времён падения. Мысль о том, чтобы снова призвать эту силу, вызывала не страх, а странную, ноющую пустоту. Как будто пытаться вспомнить мелодию, которую когда-то знал наизусть, но теперь слышишь лишь обрывки.

— Не знаю, — честно ответил он.

— Вот и проверим, — парировал Урахара. — Тессай.

Массивный шинигами вышел из тени и занял свою позицию сбоку. На этот раз его руки уже были готовы, пальцы слегка согнуты в первой фазе печати сдерживания. Он молча кивнул.

Масато посмотрел на свою правую руку. Она казалась обычной. Немного бледной от отсутствия солнца, с чёткими сухожилиями на тыльной стороне. Он медленно поднял её, вытянул перед собой, ладонью вперёд, пальцы слегка разведены. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от давящей тишины подвала, от присутствия двух опытных шинигами, от постоянного гула в груди.

Он сосредоточился на цели. Не на сложной формуле Хадо № 1 «Сё». Просто на желании. Желании выпустить наружу частицу своей силы. Вспомнить ощущение, когда реяцу собирается в кончиках пальцев, согревая их, сжимаясь в крошечный, готовый к выстрелу сгусток. Он представлял голубой огонёк, маленький, как кончик паяльной лампы. Чистый, ясный, его.

Он начал направлять реяцу. И сразу же всё пошло не так.

Раньше это был плавный, почти инстинктивный процесс: мысль — и сила отзывается, течёт по знакомым каналам. Теперь эти каналы были забиты. Как ржавые трубы. Его собственное реяцу, уже нестабильное, встретило сопротивление. Оно спотыкалось, цеплялось за что-то внутри, замедлялось. А из глубин, оттуда, где был узел и гул, отозвалось что-то другое.

Не сопротивление. Сопротивление было бы понятно. Это было… любопытство.

Чужая сила, тяжёлая, вязкая, похожая на смолу, пошевелилась. Не для того чтобы помешать. Скорее, она потянулась вслед за его попыткой, как тянется ребёнок за яркой игрушкой. Она попыталась влиться в поток его реяцу, смешаться с ним, стать его частью в этом действии.

Масато почувствовал панику. Он инстинктивно попытался отсечь это чуждое влияние, оттолкнуть его, сохранить чистоту намерения. Но это было как пытаться отделить масло от воды, когда они уже смешались.

Он открыл глаза. Его рука всё ещё была вытянута. Кончики пальцев начали слегка дёргаться, не от его воли. Не судорогой, а какими-то мелкими, отрывистыми подёргиваниями, будто под кожей бегали не мурашки, а крошечные насекомые.

— Концентрируйтесь на цели, Масато-сан, — прозвучал спокойный голос Урахары, но в нём уже слышалась лёгкая напряжённость. — Не на процессе. На огне.

Масато сглотнул, вцепился взглядом в пустоту перед ладонью. «Огонь. Голубой огонь. Мой огонь.»

Он собрал волю в кулак, выжал из себя последние крупицы концентрации и рванул поток реяцу вперёд, к кончикам пальцев, пытаясь протолкнуть его сквозь заторы, отсечь липкую чужеродность.

Из его пальцев что-то вышло.

Но это не была искра. И не голубой огонь. И не ударная волна, которую должно было создать «Сё».

Это была пелена. Тонкая, дрожащая, как нагретый воздух над асфальтом, но видимая. Она была тёмной, но не чёрной. Цвета застывшей крови, смешанной с сажей и чем-то маслянистым. Она вырвалась из его пальцев не вспышкой, а клубком, бесформенным сгустком, который завис в воздухе на мгновение, издавая тихое, противное шипение, будто жарилось мясо. От неё исходил жар, но не живительный жар пламени, а сухой, обжигающий, выжигающий кислород жар печи. Воздух вокруг неё исказился, заплыл маревом. Пелена дрожала, пульсировала, и на её поверхности на долю секунды проступили очертания — не птицы, не феникса, а чего-то рваного, клыкастого, с множеством несфокусированных «глаз».

Это длилось меньше секунды. Потом изнутри Масато, из самого центра груди, где сидел стабилизатор, рванула волна. Не боли, а чистой, безэмоциональной силы подавления. Ощущение было сродни мощному электрическому разряду, прошедшему по всем духовным каналам сразу, но направленному не наружу, а внутрь, на саму попытку выброса.

Тёмная пелена с хлопком схлопнулась, исчезла, не оставив после себя даже запаха гари. А Масато ахнул, и его рука, словно отброшенная невидимым ударом, дёрнулась назад. По всему телу прокатилась волна острой, пронзительной боли — не в мышцах, а где-то глубже, в самых корнях нервов, в тех местах, где душа соединяется с плотью. Ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени, упёршись ладонями в холодный камень пола. Дыхание перехватило. В глазах потемнело.

Он стоял на коленях, согнувшись, слушая, как его собственное сердце колотится где-то в горле, и чувствуя, как та чужая, смолистая субстанция внутри, отброшенная и подавленная, отступает обратно в глубины, унося с собой… Что? Разочарование? Досаду?

Урахара не двинулся с места. Но когда Масато, преодолевая головокружение, поднял на него взгляд, он увидел на лице бывшего капитана то, чего не видел раньше: явную, нескрываемую обеспокоенность. Не тревогу, а именно холодную, расчётливую обеспокоенность учёного, чей эксперимент только что вышел на новый, непредсказуемый уровень.

— Интересно, — произнёс