Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Слушать что? — спросил он. «Свой гул? Своё бешеное сердце? Смешки тени?»

— Себя, — ответил Урахара. Он начал медленно расхаживать по кругу вокруг Масато, его шаги были бесшумными на камне. — Но не голос разума. Не внутренний монолог. Голос… фундамента. Тот самый тихий, серебристый тон, который вы на мгновение уловили раньше. Тон вашей собственной, незамутнённой духовной сути. Сейчас он заглушён. Забит шумом системы, гулом стабилизатора, рычанием паразита. Но он есть. Как тиканье самых точных часов под рёвом урагана. Его нужно найти. Услышать. И, услышав, просто… держаться за него. Как за спасательный круг в бушующем море. Это не даст вам силы. Это не защитит. Но это напомнит вам, кто вы есть. И это, в данных обстоятельствах, может оказаться важнее любой силы.

Он остановился прямо перед Масато, глядя на него сверху вниз.

— Начните с дыхания. Обычного, физического. Вдох. Выдох. Не пытайтесь контролировать реяцу. Просто дышите. И на каждом выдохе мысленно отбрасывайте всё, что не является вами. Шум. Гул. Давление. Ощущение инородного тела внутри. Всё это — фон. Ваша цель — пробиться сквозь этот фон к тишине. К той точке тишины внутри себя, которая была всегда. До всего этого.

Масато закрыл глаза. Он не хотел видеть ни тяжёлый, сосредоточенный взгляд Тессая, ни аналитическое лицо Урахары. Он сделал глубокий, медленный вдох. Воздух в подвале был прохладным, с привкусом пыли. Он задержал его на секунду в лёгких, затем так же медленно выдохнул. На выдохе он попытался представить, как вместе с воздухом из него уходит напряжение, уходит остаточная боль, уходит навязчивое внимание к тому гулу в груди.

Это было невероятно трудно. Каждый вдох казался слишком громким в тишине зала. Каждый выдох — слишком коротким. А гул… гул никуда не девался. Он был константой. Его нельзя было «отбросить». Он был основой, на которой теперь покоилось всё его существо.

Но он продолжал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он перестал бороться с гудом. Он просто признал его существование, как признают шум дождя за окном. Фон. Неприятный, но неизбежный фон. И в этом фоне он начал искать… тишину. Ту самую, что была до падения, до маски, до Сейрейтея. Тишину сада при лунном свете. Тишину сосредоточенности над свитком Кидо. Тишину, в которой слышно было лишь собственное, ровное биение сердца и тихий шелест пламени Хоко.

Сначала ничего. Лишь нарастающее раздражение от собственной беспомощности. Затем, после десятого, может, двадцатого цикла дыхания, ему показалось, что гул чуть отодвинулся. Не физически, а… психологически. Он перестал быть в центре внимания. И в образовавшейся ментальной пустоте проскользнуло что-то ещё. Очень слабое. Не звук, а скорее ощущение звука. Что-то вроде высокого, чистого звона, такого тихого, что его можно было принять за звон в собственных ушах от напряжения.

«Это? — подумал он, едва не потеряв хватку. — Это оно? Этот тон?»

Он не потянулся к нему. Он не попытался его усилить. Он просто заметил его присутствие. Как заметил бы одинокую звезду на засвеченном городском небе. Она была. И этого было достаточно, чтобы в груди, сжатой холодным узлом страха и отчуждения, теплянулась крошечная искорка… не надежды. Признания. Признания того, что он всё ещё здесь. Под всем этим слоем чуждости, боли и ужаса, он, Масато Шинджи, всё ещё существовал. Его тихий, серебристый тон всё ещё звучал, заглушённый, но не заглушённый до конца.

Именно в этот миг абсолютной, хрупкой концентрации, в этот миг, когда он почти коснулся того самого спасательного круга, фон изменился.

Гул не усилился. Он… сфокусировался.

Из общего, низкого, равномерного рычания выделилась волна. Не удар, не попытка вырваться. Словно то, что внутри, заметило его ускользающее внимание, заметило его попытку найти опору вне его, и… заинтересовалось. Заинтересовалось всерьёз.

И тогда из глубины этого сфокусированного гула, сквозь все слои духовного шума, прямо в самый центр его сознания, лёг один-единственный звук. Не шипение. Не смешок. Не бессмысленный рёв.

Слово.

Оно было искажённым, протяжным, словно произнесённым сквозь толщу воды и песка. Но оно было членораздельным. Оно было осмысленным. И самое ужасное — оно было произнесено голосом. Тембр этого голоса заставил всё внутри Масато сжаться в ледяной ком.

Это был его собственный голос. Тот, что звучал у него в голове, когда он думал. Тот, что он слышал, когда говорил вслух. Но искажённый до неузнаваемости. Лишённый всех привычных интонаций — сдержанности, усталой иронии, спокойной уверенности. В этом искажённом эхе его голоса была лишь плоская, безэмоциональная констатация, смешанная с каким-то металлическим, чуждым резонансом. Пародия. Мерзкая, отвратительная пародия на него самого.

Оно произнесло всего одно слово. Его имя.

«Масато…»

Имя прозвучало не как обращение. Не как вопрос. Как констатация факта. Как если бы кто-то, впервые обнаружив табличку на двери, медленно, по слогам, прочёл написанное на ней, пробуя звук на вкус.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Всё хрупкое равновесие, всё сосредоточение, вся найденная тишина — рассыпались в прах. Зрачки Масато расширились настолько, что радужные оболочки почти исчезли, оставив лишь огромные, чёрные дыры, полые ужаса. Дыхание захлебнулось в горле. Ощущение было таким, будто его душу облили ледяной водой, а затем пропустили через неё мощный электрический разряд. Он не упал. Он застыл, скованный ледяным параличом, внутри которого бешено колотилось сердце, а сознание, словно потерпевший кораблекрушение, цеплялось за обломки, чтобы не утонуть в чёрной, холодной волне чистого, неразбавленного омерзения и страха. Он слышал, как далеко-далеко, будто из другого конца длинного туннеля, донёсся резкий, отрывистый окрик Урахары и низкий, гулкий голос Тессая, начавшего быстро и чётко произносить слова заклинания.

Но это было далеко. Реальностью было лишь это одно слово, отзвучавшее внутри его черепа, и леденящее знание, которое оно несло: оно знает его имя. Оно пользуется его голосом. Оно учится.

Из его груди, там, где сидел стабилизатор, снова рванула волна подавления. На этот раз она была менее резкой, более… точечной. Она не била током по всей системе. Она сфокусировалась на том самом месте, откуда пришло слово, и заглушила его, словно набросив на источник звука тяжёлую, звукопоглощающую ткань. Гул, сфокусировавшийся на миг, рассыпался, снова став равномерным, фоновым рычанием.

Паралич отпустил. Масато согнулся пополам, упираясь лбом в холодный камень пола, и его тело выгнула судорожная, беззвучная рвота. Из горла не