Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2 - Александр Костенко

— Да, ты прав, — орчиха сникла брошенным щеночком, её глаза увлажнились. — Прости за эти слова. Я не подумала о последствиях. Дуу́ра ну суу́ра. Я пойду.

Ну вот давай только без этого, а⁈ Куда тебе эти щенячьи глазки и жалобный голос, способный заставить плакать даже чёрствый кусок хлеба? И давай без трагичных разворотов, виноватых вдохов и усталой походки. Не получится тебе разжалобить моё сердце, сразу говорю! Я никогда не… Я не… Я…

— Кагата, подожди, — орчиха остановилась, уже собираясь отогнуть полог шатра. — Обращайся ко мне — Лиас. Это одно из моих имён. Но я разрешаю использовать моё имя лишь тебе, для всех остальных я — древнейший. Поняла?

— Лиас? — заворожённо произнесла орчиха. Она медленно повернулась ко мне. Из её глаз беззвучно потекли слёзы, а на лице заиграла счастливая улыбка. Она бросила на землю мешок с шерстью и медленно прислонила руки к груди.

— Кагата даа́р Гусара раша́а руу́кта думкаа́д ну Руссу́ут, с благодарностью и счастьем принимаю твои слова, Лиас. Я буду с честью произносить это имя.

Орчиха сложила руки в обратный замок, оттопыренный левый большой палец смотрел вверх, а правый вниз. Подняв над головой сложенные в замок руки, Кагата произнесла: — Кутуу́н.

Внимание, Вам была принесена клятва, зафиксированная системой

Желаете принять?

Чего? Какая клятва как зафиксирована «системой»? Что это за ересь? Как «система» может фиксировать чью-то клятву? Что-то мне не нравится происходящее, от слова «совсем». Да и Кагата смотрит на меня заплаканными глазами, но не сдерживает счастливую улыбку. Она явно где-то по дороге ударилась головой об очень твёрдый камень, раз двадцать — по-другому не объяснить все странности в её поведении и эти поднятые руки.

— Ку-что? Я тебя не понимаю.

— Кутуу́н. Это наш молитвенный жест. Так мы даём клятву и просим Мкаа́тух скрепить её и благословить нас. И тебя, и меня. Ты должен сложить руки так же, но прижать большие пальцы. Ты поднимешь руки над головой и произнесёшь «Аа́рс Кутуу́н», тем самым ты примешь мою клятву и попросишь Мкаа́тух о благодати для нас двоих.

— Сложить руки? — я удивлённо приподнял передние культи. — Слушай, а здорово ты это всё придумала. Прям вот сейчас сложу. Руки. Когда у меня лапки. Которых нет.

Кагата что-то нечленораздельно воскликнула и быстро замахала руками, будто это могло мне помочь.

— Так подойдёт? — стараясь помешать самообладанию орчихи окончательно покинуть её, я сложил культи крест-накрест. Кагата в ответ лишь быстро закивала головой. — Аа́рс Кутуу́н, — сказал я. Оповещение от системы осталось на месте. Исчезло оно лишь когда я мысленно подтвердил принятие клятвы. — Интересный обычай у вашего народа. Не знал о нём.

— Это наш священный жест. Раша́а ну шаа́р Мкаа́тух используют его лишь в двух случаях, — радостно ответила Кагата, опустив руки и мило улыбнувшись.

Второй случай используют, когда один орк обещает убить другого. Он так же складывает руки в обратный замок и поднимает их над головой, но большие пальцы сгибает в суставах. Тот орк, которого пообещали убить — прячет большие пальцы внутрь замка, принимая вызов.

Поблагодарив Кагату за объяснения и ещё раз выслушав нескончаемый поток благодарностей о том, что та счастлива называть меня по имени — я уточнил сроки праздника вознесения. Он случится в ближайшие дни.

Стоило Кагате уйти, как я вспомнил про опустевшую кадку с водой. Но ещё будет завтрашний день, да и барашки рядом лежат. Сочные и вкусные, я с остервенелой жадностью вгрызся в их плоть. Мне нужны силы: зрение восстановлено, теперь пора заняться переломами.

И, всё же, слова Арката о его раскаянье — чушь. Что может быть проще, чем лёгкий намёк, мол: если бы гости зашли ночью в шатёр, в который заходить не стоит, покрутили ноги-руки тому, кто там лежит и тут же скрылись — то искать их никто не будет. А если молодого воина они возьмут с собой покататься по прериям и погостить в чужом племени — то честь им и хвала. А котомка в дорогу с припасами и овёс для лошадей лежат у входа в шатёр. Да и собрание племени нужно было только чтобы Кагата всё услышала. Её эксплуатируют как раба, а тут вдруг допустили до такого важного мероприятия. Если же напрямую спросить вождя, почему не отправили погоню, то он явно ответит: «Слющай, какой искать, да? Ты жэ пасматри, да: пустыня — длинный, равнина — широкий, гора — высокий, море — глубокий. Кюда искать? Гиде искать? Вот, лучще барашэк покушай. Вкусный барашэк, да.»

Но что это была за финтифлюшка от «системы»? Зафиксированная клятва, которую надо непременно принять. Странно всё это. Лог… В лог-листе произошли изменения. Добавилась новая вкладка, «Клятвы и договорённости», которой в прошлом мире я никогда не видел.

В безуспешных попытках понять увиденное я провёл настолько много времени, что от размышлений меня отвлекли редкие голоса орков, вскоре смешавшиеся в однородный шум утренней рутины.

Кагата пришла поздним вечером, измученная и уставшая, но сразу приободрилась, сев на табуретку и произнеся моё имя. Девушка принесла весть: вождь придёт ко мне через три дня, а праздник вознесения состоится через два дня. Кагата пообещала, что заглянет ко мне ненадолго — но ей на празднике положено быть рядом с нынешним вождём. Я решил не комментировать странные обычаи орков, лишь поблагодарил Кагату за возможную компанию, отчего та практически порвала рот в широкой улыбке.

* * *

На следующий день я всё же решился на отчаянный поступок. Заведя разговор о погодных приметах в племени Сутта́ак, я медленно подводил к главному: как именно орки определяют начало весны. И Кагата не без удовольствия поведала об этих приметах. В ответ я не поскупился на благодарность.

— Мне было интересно, как в племени Сутта́ак понимают, что пора готовиться к празднику Новой Жизни.

— Никто в племени Сутта́ак не назначает день праздника. Это делает нарастих Всеобщей Церкви. Он живёт в думкаа́д ну Соллаа́с. Там же находится и дшусо́ор церкви.

— Чьё племя?

— Племя Воробья, — с лёгкостью ответила Кагата. Мне, на самом деле, абсолютно наплевать на это племя, но слово «нарастих» манило к себе. Вот только эта церковь распространена и о её обычаях знают все разумные, так что прямыми вопросами я мог подставить сам себя.

— Я всё время хотел спросить. Почему