Злая: Детство - Грегори Магуайр

миром (хотя на самом деле мир ей не подчиняется – ни сейчас, ни когда-либо впоследствии), она утрачивает понимание того, что происходит в частной жизни её семьи. Раньше мысли и чувства матери или отца казались ей продолжением её собственного состояния. Но теперь почти все двусторонние связи оборваны. Чем больше мы утверждаем собственную волю, тем менее проницаемыми становимся, теряем безусловное взаимное сродство.

Эльфи ещё не может сама сформулировать такие вещи – даже про себя. Но в ней уже начинают зреть зачатки личности той самой Эльфабы, которой она когда-нибудь станет. Когда она достаточно подрастёт, чтобы оглянуться на этот период и осмыслить его, родители покажутся ей очень далёкими, непостижимыми.

В каком-то смысле эта независимость даёт ей опору – но в то же время налагает на неё печать одиночества.

Со временем по смутным подсказкам памяти Эльфи начнёт собирать умозрительный образ своих родителей – какими они, в её представлении, были в то время.

Вот, к примеру, Фрекс. В том своём возрасте Эльфи не способна различить сложные оттенки его отношения к кому-либо: разграничить благожелательное пренебрежение и любящую заботу. Существование отца очевидно и безусловно: он как невидимый студень, невесомый, но жизненно необходимый воздух. Однако что внушает ей благоговение, так это его решимость. Следуя одному лишь внутреннему чутью, Фрекс ведёт семью от лагеря к лагерю, от болота к болоту, к редким торговым поселениям на возвышенности. (В то время он по-прежнему довольно неудачлив как проповедник.)

Позже Эльфи будет гадать, откуда отец получал распоряжения выдвигаться в поход. Он никогда не объяснял ей этого, а она не додумалась спросить – пока не стало поздно. Он ушёл – к Безымянному Богу или в какое-то иное безвестное место.

Отец перестал набирать вес. Годы квадлингской скудной пищи (и, надо признать, лишений) его подсушили. Его борода превратилась в гнездо широких крупных завитков: чётко видимых, будто вырезанных из камня. Лицо кажется осунувшимся. Он недурён собой, хотя мало какой ребёнок может оценить внешность собственных родителей. По догадкам Эльфи, он пока не достиг пика уверенности в себе – и в этом предположении она права. Если когда-то давно, заглядевшись над плечом жены, он и почувствовал проблеск нежности к Черепашьему Сердцу, то с тех пор подобных чувств в нём не возникало. Фрекс, возможно, решил, что тот неудобный поворот судьбы был частью тонкого божественного замысла – обратить внимание священника на эти грязные болота. Побудить Фрекса к обращению и утешению обездоленных, убогих обитателей сырой трясины. Болотников. Тех, чью гибель возвестил несчастный Черепашье Сердце – их первый глашатай и мученик.

Квадлинги все эти годы не понимают подоплёку миссии Фрекса. Его определённо никто не звал обращать их в свою веру. Но, с другой стороны, по природе своей они вежливый народ.

Своё призвание он осуществляет однообразно. Читает и перечитывает писания отцов-унионистов. Выступает с проповедями и даёт советы, просят его об этом или нет. От него пахнет цедрой и пчелиным воском. Он несёт себя с достоинством, будучи одним из немногих манникинцев, больше похожих на высокую пихту, чем на карликовую сосну. В отличие от жены, он не склонен раздеваться прилюдно, и потому Эльфи не узнает на его примере, что мужская особь человеческого рода оснащена анатомическим курьёзом – наружным половым органом. Напротив, Фрекс – человек закрытый. Свою потрёпанную белую рубашку он застёгивает наглухо до самого горла, за исключением тех случаев, когда уходит в свою палатку. (Они с женой живут в двух отдельных палатках, установленных рядом. Если только у Мелены не начинаются месячные – в этом случае её палатку переносят подальше.)

Он хороший человек. По меньшей мере, старается быть хорошим. Возможно, при этом он не слишком преуспевает как странствующий проповедник. Возможно, новообращённые соглашаются с ним лишь для того, чтобы задобрить или убедить, будто его миссия уже принесла столь богатые плоды, что ему пора двигаться дальше, к более невежественным язычникам. «Может, мы поможем вам собраться?»

Как бы там ни было, вот один пример его служения. Несколько квадлингов приближаются к миссии от разветвлённых речных отрогов. На одеяле они несут подростка лет пятнадцати, его конечности изуродованы рахитом или ещё какой-то похожей болезнью. Выглядит он так, будто сразу после рождения на него неосторожно сели. Лоб у него выдаётся вперёд, а крошечный узкий подбородок почти незаметно переходит в горло. Он невнятно бормочет себе под нос.

Что может сделать для этого несчастного создания Фрексиспар Тоуг Тропп, Фрекс Благочестивый? Эльфи запомнила этот эпизод, потому что с ранних лет её мучал вопрос – насколько вообще возможны перемены в этом мире? Если Фрекс способен помочь этому мальчику, почему он не может обратиться к своему начальству, Безымянному Богу, и вымолить исцеление для собственной дочери, Нессы? Эльфи подходит ближе. Это семейство настолько поглощено страданиями своего родного ребёнка, что не обращает внимания на зелёную девчонку.

– Помоги нам, – говорят они Фрексу. – Мы умоляем тебя, мы доверяем тебе, на тебя уповаем. Скажи нам, что делать.

Фрекс читает молитву, поёт псалом и разражается долгой проповедью. Семья слегка пятится назад, опасливо, но с надеждой. Мальчик стонет и шевелит искривлёнными голенями. Руки его вывернуты внутрь, будто лапы у собаки, которую научили подавать их по команде. Взгляд не фокусируется на людях из миссии.

Священник говорит на куаати. Эльфи уже достаточно хорошо владеет языком, чтобы понять большую часть слов, хотя намёки улавливает не всегда. Фрекс чередует увещевания с укорами. Но предмет его речи – не нужды мальчика, а люди, что решились принести сюда калеку. Если бы Эльфи могла выразить это словами, она сказала бы, что отец не стремился исцелить увечного, как это сделал бы врач или волшебник, – скорее, он упрекал семью в том, что они не видят красоты в своём искалеченном ребёнке. «Лебедь на воде…» – вот это она запомнила как самую яркую афористичную фразу, которую когда-либо произносил при ней отец. «Лебедь с перебитым крылом, что плывёт по воде, не может взмыть в небо со своими братьями. Но он не менее прекрасен – и удвоен своим отражением, чего ему никогда не достичь в полёте».

Несчастные пришлые плачут, неловко переминаются на месте и, судя по всему, платят священнику за честь быть отпущенными с миром. Они поднимают своё больное дитя и несут прочь. Но вот что странно: на их лицах написана искренняя благодарность. С ними произошла какая-то перемена, они словно получили утешение.

«Это тоже своего рода магия?» – думает Эльфи.

И если да, то какой в этом прок? По крайней мере, для самого увечного