Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон

– Конечно, я не терзалась виной из-за того, что защищалась от тебя, – пробормотала Таласин, намочила очередную тряпку в уже чуть теплой воде и продолжила процесс обтирания.

И это было… по-другому, сейчас, когда он смотрел, как она работает. Опаснее. Его рельефная грудь вздымалась и опадала, когда она вытирала кровь и накладывала повязки, осторожно пробираясь по лабиринту лиловых синяков на поцелованной луной коже. И стало еще хуже, когда необходимость заставила ее опуститься ниже, и впалый живот стал слегка напрягаться под каждым прикосновением.

Сразу ожили воспоминания о том, как ее пальцы нырнули под его рубаху, как скользили по этим самым мышцам, пока он целовал ее шею. И воспоминания о том, что Таласин найдет, если опустится еще чуть-чуть ниже, миновав завитки темных волос…

«Ты ужасная девчонка, – упрекнул ее ошеломленный внутренний голос. – Человек весь в бинтах, а ты думаешь о его…»

Поморщившись, Таласин украдкой бросила взгляд на лицо Аларика, и сердце ее бешено заколотилось о ребра, когда она увидела, что он наблюдает за ней из-под полуприкрытых век.

Однако, присмотревшись, она убедилась, что взгляд его расфокусирован, наверное, от корня валерианы. Таласин мысленно выругалась, сообразив, что в первую очередь нужно было обработать рану на голове. Передвинувшись, она промокнула тряпкой порез на лбу.

– Рана не такая глубокая, как я боялась, – сказала она, возясь с бинтом, – но, если в ближайшие дни заболит голова или вдруг почувствуешь слабость, лучше все-таки обратиться к лекарю.

Темно-серыми глазами он сонно следил за осторожными движениями ее руки.

– Это приказ, императрица?

Таласин упрямо вздернула подбородок, хотя и покраснела, услышав свой новый титул. Или от того, каким хрипловатым, дразнящим голосом он был произнесен?

– Да, приказ. Без тебя я не удержу Пустопропасть.

– Я переживал и худшее.

Она стерла кровь с острых скул, с длинного носа, убрала коросту, запекшуюся в уголке рта. Живот скрутило.

– Почему твой отец это сделал?

– Я разочаровал его. – Это был прямой, честный ответ. Ответ, который Аларик никогда бы не дал по собственной воле, если бы не был одурманен обезболивающим чаем и потерей крови. Губы его, шевелясь, легонько касались большого пальца Таласин. – Нападение мятежников почти увенчалось успехом, потому что я оказался неподготовлен. Слаб. Тот бунтовщик, которого я не убил… Кто-то заметил это и донес отцу.

Таласин слушала, потрясенная. Он пощадил Хайру только потому, что она умоляла об этом. Что бы она ни делала – кто-то всегда страдал. Таласин казалось, что она застряла в лабиринте. Заблудилась – и не видела выхода.

Аларик вздохнул, отбросив последнюю защиту. Грудь его слабо вздымалась.

– Я… устал. Полагаю, наивно было надеяться, что все закончится после Оплота…

«Война не окончена. – Пальцы Таласин судорожно скомкали окровавленную тряпицу. – Не окончена, пока есть то, за что бороться, и люди, которые будут сражаться. Против твоего отца. Против тебя».

Чувство неправильности глодало ее из-за того, что она лелеяла мысли о своем неизбежном предательстве здесь, среди шелковых простыней и тусклого света лампы, когда Аларик смотрит так нежно, когда он так уязвим, когда лежит, забинтованный, а из его обычно сурового рта вырываются такие признания.

Не зная, как реагировать, Таласин ухватилась за прозаические действия. Поднялась, чтобы убрать использованную ветошь и ведро, но Аларик, от которого волнами катилось отчаяние, стиснул ее локоть, привлекая жену к себе. Таласин возмущенно взвизгнула, обнаружив вдруг, что лежит на его голой груди и нос ее находится в дюйме от его лица. Она замерла, стараясь не смять повязки, а его рука переползла с ее локтя на поясницу, выставленную напоказ вырезом голубого платья. Под его теплыми пальцами по позвоночнику Таласин побежали колючие мурашки. Она и не подозревала, что у нее такая чувствительная спина…

– Не уходи, – пробормотал он хрипло, сбивчиво, точно в горячке. – Я не буду больше говорить о мятежниках. Не произнесу ни слова. Только… не оставляй меня, Тала. – Имя, которым он впервые назвал ее в их брачную ночь, пробудило в Таласин бурю воспоминаний, от которых перехватило горло. А он еще и добавил: – Пожалуйста.

Страдание, опустошение, полное поражение видела Таласин в серых глазах Аларика. Она хорошо знала это одиночество. И понимала его до мозга костей.

– Я только хотела прибраться, – прошептала она. – Я не ухожу. Просто… ведро и…

– Забудь о ведре. – Сквозь валерьяновый туман пробился намек на его привычную властность. – Останься здесь.

– Ладно. – Как все-таки трудно думать, когда ты прижата к крепкому телу и горячая рука лежит на твоей пояснице. – Останусь.

Вид у Аларика был такой, словно он не поверил, и это ранило Таласин в самое сердце. Неужели для Аларика это обычное дело: доползти до своих покоев после отцовского наказания, залечивать раны и мечтать о том, чтобы не быть одному?

Внезапно Таласин больше всего на свете захотелось убедить Аларика в своем присутствии. Она прижалась к нему всем телом, придавив его, наверное, собственным весом, и уткнулась лицом в его шею в целомудренной имитации того, что он делал однажды в совсем другой постели.

– Я здесь, – поклялась она, касаясь губами гладкой горячей кожи. – И никуда не уйду.

Нечто среднее между стоном и вздохом вырвалось из его горла. Рука Аларика непроизвольно поглаживала спину Таласин, скользя по изгибам позвоночника, а пальцы другой погрузились в ее волосы.

– Я не мог убить этого мятежника, – раздался растерянный глухой шепот у самого ее уха. – Одно твое слово отрезало все инстинкты. И я не мог убить тебя, столько раз… Кто я, если не оружие? Что ты со мной сделала?

Вообще-то его слова не имели значения, потому что валерьяна основательно помутила сознание Аларика. Но в гнетущих вопросах было зерно правды. На сей раз голос, закравшийся в голову Таласин, не принадлежал Урдуе, хотя говорил определенно то, что сказала бы бабка.

«Ему небезразлично, что ты думаешь. – Это был собственный внутренний голос Таласин, зов какой-то темной ее части. – Этим можно воспользоваться».

Она поспешно отгородилась от этого, сосредоточившись лишь на Аларике, на его словах, напомнивших о сиротском приюте в Тукановой Голове, о жестоких кулаках воспитателей, об их презрительных заявлениях, что ни она, ни другие дети никогда ничего не добьются, оставшись теми, кем родились – уличным отребьем, обитателями дна. Тело вопреки ее воле плавилось в руках Аларика. Вся рациональность отступала перед желанием пожалеть, утешить. Сделать для кого-то нечто такое, чего никто и никогда не делал для нее.

– Ты не просто оружие, – пробормотала она, не отстраняясь. – Ты сладкоежка и иногда умеешь рассмешить. Я рассказываю тебе