В джунглях Юкатана - Алексей Птица

отчаянный шаг. Он бросился на меня, желая сбить с ног и завладеть моим револьвером. Я ожидал его попытку и почти успел, но не совсем удачно. Журналист явно брал уроки бокса, он ударил меня прямым в голову. Удар пришёлся вскользь, я успел уклониться, но всё равно в голове зашумело. Стакан выпал из руки и разбился вдребезги, текила растеклась по полу, смешиваясь с пылью.

Стрелять было нельзя, в тесной комнате пуля могла рикошетом задеть кого угодно, да и шум привлёк бы ненужное внимание. Поэтому мы сошлись в рукопашной. Я с ходу врезал ему коленом в живот, он согнулся, но тут же выпрямился и попытался ударить меня головой в лицо. Я ушёл в сторону, и здесь на помощь пришёл Кан Эк. Индеец ударил согнувшегося от боли журналиста по голове какой-то деревяшкой, которую успел схватить в углу. Тот обмяк и свалился на землю, как куль с мукой.

— Переворачивай его кверху лицом, — скомандовал я, потирая ушибленную голову. — Я сейчас приготовлю новую порцию.

Кан Эк кивнул и занялся делом. Он ловко перевернул журналиста на спину, проверил пульс, потом задрал ему веки, зрачки были нормальными, не расширенными, значит, жив. Я взял пузырёк, покрутил его в пальцах, затем поднял лежащую на столе бутылку текилы, в ней ещё оставалось до половины. Схватив её, плеснул жидкости в новый стакан, который имелся у меня в запасе, и добавил на глаз сок толоаче. Рука не дрогнула, я знал, сколько примерно нужно.

— Держи его, Кан. Я вливаю зелье.

Кан Эк раскрыл журналисту рот, зажал нос, и я осторожно влил мутную жидкость. Лесли дёрнулся, закашлялся, но проглотил. Да и куда бы он делся, я держал его крепко, а сознание к журналисту ещё полностью не вернулось, и надеюсь, что и не вернётся в ближайшее время. Для верности я плеснул остатки текилы в пустой стакан и вновь залил их в рот американцу. Тот снова закашлялся, но видимо привычное алкогольное пойло не вызвало у него стойкое отторжение, и он его проглотил. Я отошёл к столу, сел, положив руки на револьверы.

— Теперь ждём, — сказал я, глядя на распростёртое тело. — Скоро он заговорит.

Кан Эк присел в углу, скрестив ноги, и уставился на журналиста немигающим взглядом. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Лесли.

Я смотрел на него и думал о том, что будет дальше. Три пути, которые я обдумывал последние дни, снова встали передо мной. Первый — оставить всё как есть, делая вид, что я ничего не знаю, и потихоньку гадить соседу, подстраивая нападения индейцев. Второй — отправить к Эвансу предложение о сотрудничестве и стать его представителем здесь через связи дяди и падре Антонио. Третий — ехать и решать вопрос кардинально, а затем оспаривать отжатые территории в суде.

Для третьего варианта нужны деньги, время, люди и связи. Денег у меня пока немного, а много я получу, если смогу с выгодой продать найденные сокровища, что в Мериде сделать нереально, нужно ехать в Мехико или в ту же Америку.

Время, как бы есть на подготовку, только придётся помотаться между отрядом, который бросать надолго нельзя, между асьендой, и всеми этими поездками по делам. Связи, что у меня уже есть, пока слишком слабые и весьма неоднозначные. Тому же падре Антонио обо всём не расскажешь. Тут думать надо, что можно говорить, а что нельзя. Католическая церковь — весьма непростой субъект, это тебе не православная, с её простотой.

Я посмотрел на Лесли. Он застонал, заворочался. Зелье начинало действовать.

— Так, — сказал я, поднимаясь и подходя к нему. — Пора будить нашего гостя. Кан, помоги ему сесть.

Индеец подхватил журналиста под мышки и усадил на стул. Голова Лесли безвольно свесилась на грудь, но глаза уже открылись — мутные, с расширенными зрачками.

— Сеньор Лесли, — позвал я, наклоняясь к его лицу. — Слышите меня?

— Да… — голос его звучал глухо, словно издалека.

— Расскажите мне о мистере Эвансе. Всё, что знаете.

Он поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде не было ничего: ни страха, ни наглости, ни желания обмануть. Только тупая, тягучая покорность.

— Эванс… — начал он, и слова потекли медленно, но без остановки. — Он из Нью-Йорка… банкир… скупает земли на Юкатане… хенекен…

Я сел напротив и приготовился слушать, и не просто слушать, а ещё и записывать. Взявшись за карандаш и блокнот, я начал бегло писать по-русски, наиболее привычно для меня. Кан Эк замер у двери, не сводя глаз с журналиста. Время потянулось медленно, но я не торопился. Наконец-то я узнаю всё, что хотел. И тогда решу, что делать дальше.

Глава 6

Падре Антонио

Падре Антонио сидел в тиши своей маленькой кельи, и лампа, стоящая на его столе, бросала дрожащий свет на каменные стены, помнившие ещё первых францисканцев. Он размышлял о судьбах мира. Впрочем, если откинуть пафос, весь мир укладывался для него в рамки одного, весьма обширного и в то же время небольшого штата Юкатан. Здесь, на этом клочке земли, стиснутом джунглями и морем, решались судьбы людей, которым он посвятил свою жизнь.

В самом разгаре была Кастовая война, итоги которой пока оставались зыбкими, как утренний туман над сенотами. Индейцы укрепились в глубине сельвы, их Говорящий Крест питал веру в победу, и с каждым годом они учились воевать лучше, перенимая у белых не только винтовки, но и тактику. Падре вздохнул, и этот вздох в тишине кельи прозвучал громче выстрела.

Когда-то давным-давно он дал себе слово, что закончит Кастовую войну при своей жизни. Никаких иллюзий на этот счёт он не питал и сейчас понимал, что война продолжится долго, может, переживёт и его. Но и оставлять этот мир, не выполнив обещания, данного себе и Богу, он не собирался. Слишком многое поставлено на карту.

На Юкатане он являлся главным представителем католической церкви. И пусть не всем это было очевидно, пусть его влияние не распространялось на Мехико и уж тем более на Рим — здесь, на этой земле, его слово значило много. Пожалуй, слишком много для одного человека.

Но церковь теряла контроль над умами людей. Ветры техники и науки не оставляли для обычной веры былого простора. Это началось уже давно, со времён Французской революции, но до Мексики подобная тенденция дошла только в последние тридцать лет и главным образом из