Для тебя бессмертный - Сим Симович

Но внутри, под броней цинизма и алкоголя, работала холодная машина расчета.

Доминик знает. Нарсес использует. Император — кукла. Брат Императора, Алексей, готовит переворот (это витало в воздухе).

Положение было шатким. Золотая клетка оказалась уютной, но пол в ней был смазан маслом, как та лестница. Один неверный шаг — и полетишь вниз, в яму с кольями.

Рука сжала кубок.

«Ничего, — подумал Виктор, глядя на пляшущие блики в вине. — Я умею падать. И я умею тянуть за собой других. Главное — не оказаться внизу кучи-малы».

Он достал из рукава записку Нарсеса. Вторник. Монастырь Хора.

Следующая цель была намечена. Инквизитор хотел охоты? Он ее получит. Но охотник и жертва могут поменяться местами очень быстро. Особенно, если у жертвы есть опыт длиною в вечность.

Виктор поднял кубок, чокаясь с воздухом, с невидимым собеседником.

— Твое здоровье, Доминик. Не подавись своей праведностью.

Вино полилось в горло, красное, как кровь, которую еще предстояло пролить.

Очередная глава бессмертной саги закончилась. Но история только набирала обороты. Константинополь просыпался, и в его венах уже бродил яд по имени Виктор Крид.

Глава 7

Святые в грязи

Середина марта 1194 года. Крыши близ монастыря Хора, Константинополь.

Дождь в Константинополе — это не просто вода с неба. Это наказание. В марте он мелкий, ледяной, въедливый, пропитанный сажей из труб и солью с Босфора. Он не смывает грязь, а размазывает её, превращая город в одну гигантскую, склизкую раковину моллюска. Черепица под ногами стала предательски скользкой, покрывшись тонким слоем зеленоватого мха и городской копоти.

Сидеть на коньке крыши, изображая из себя ожившую (и очень злую) горгулью, приходилось уже четвертый час. Тело, закутанное в промасленный плащ поверх обычной одежды (никакого пурпура, никаких доспехов — сегодня гвардеец умер, уступив место охотнику), задеревенело. Колени ныли, напоминая о каждой трещине в суставах, полученной за последние триста лет. В сапоге хлюпало. В желудке урчало, переваривая сухой, жесткий как подошва сухарь.

Романтика шпионажа — выдумка менестрелей. На деле это геморрой, простатит и скука. Бесконечная, серая, выматывающая скука, разбавленная страхом чихнуть в неподходящий момент.

Взгляд из-под мокрого капюшона был прикован к окнам монастыря Хора.

Эта обитель считалась оплотом святости. Стены из дорогого кирпича, мозаики, от которых слепило глаза, сады, где даже зимой умудрялись выращивать какие-то уродливые кусты. Внутри пахло ладаном и лицемерием. Снаружи — мокрой штукатуркой и кошачьим дерьмом.

Цель находилась в восточном крыле. Гостевые покои.

Там, за слюдяными окнами, горел свет. Теплый, желтый, уютный. Там пили горячее вино, ели жареных перепелов и рассуждали о спасении души.

Брат Доминик. И его высокий покровитель — Кардинал Раньери, прибывший из Венеции с «особой миссией».

Наблюдение велось уже неделю. Инквизиторы оказались скучными до зубовного скрежета.

Доминик — фанатик. Встает до рассвета, бичует себя (слышны удары плети и глухие стоны, от которых мурашки по коже), молится, ест пустую похлебку. С таким каши не сваришь. На шлюхах его не поймать, на золоте тоже. Он служит Идее. Самый опасный тип врага. Его нельзя купить, его можно только уничтожить.

А вот Кардинал…

В окне мелькнул силуэт. Огромный, бесформенный, похожий на тень от винной бочки. Раньери любил жизнь. Любил мягкие подушки, сладкое вино и тепло. Но он был осторожен. В монастырь шлюх не водил, взяток прилюдно не брал. Идеальный фасад.

Но у любой стены есть трещина. Нужно только найти, куда вбить клин.

Очередной порыв ветра швырнул в лицо горсть ледяных капель. Пришлось плотнее запахнуть плащ, спасая остатки тепла. Зубы скрипнули.

«Давай же, — мысль была злой и усталой. — Сделайте хоть что-нибудь порочное. Хоть что-нибудь человеческое».

Внизу, в переулке, прошла стража. Факелы шипели под дождем, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Стражники ругались, шлепая по лужам. Они мечтали о тепле и вине. Они были понятными. Простыми.

Когда патруль скрылся за поворотом, внимание снова переключилось на окна.

Что-то изменилось.

В келье, соседней с покоями Кардинала, дрогнула занавеска. Там жил секретарь — молодой послушник по имени Тома. Щуплый, бледный юноша с глазами побитой собаки и тонкими, нервными пальцами переписчика. Он всегда ходил за Кардиналом, таская его книги и записывая каждое слово.

Свет в келье послушника погас.

Не просто погас, как когда ложатся спать. Свечу задули резко, с поспешностью.

Взгляд напрягся, пронзая пелену дождя.

Спустя минуту внизу, у задней калитки, ведущей к выгребным ямам и хозяйственным постройкам, скрипнула петля. Звук едва слышный, тонущий в шуме ливня, но для уха, привыкшего ловить шорох тетивы в лесу, он прозвучал как гонг.

Тень отделилась от стены. Маленькая, юркая тень в темном плаще. Она оглянулась, проверила двор и скользнула в переулок.

Послушник.

Куда может идти правая рука Кардинала в час волка, в такую погоду, тайком от своего господина? Вариантов немного. Баба? Игральные кости? Или предательство?

Любой вариант годится.

Нужно идти следом.

Спуск с крыши — отдельное приключение. Черепица скользкая, как рыбья чешуя. Одно неверное движение — и полетишь вниз, ломая кости о брусчатку. Двигаться приходилось на четырех конечностях, распределяя вес. Пальцы в перчатках цеплялись за выступы, ноги искали опору в стыках водостоков.

Прыжок на пристройку. Мягкий удар подошв о дерево. Гнилые доски скрипнули, но выдержали.

Внизу — грязь. Липкая, чавкающая жижа, состоящая из глины и помоев. Спрыгнув в переулок, сапоги погрузились в это месиво по щиколотку.

Тень послушника маячила впереди, метрах в тридцати. Он шел быстро,