Для тебя бессмертный - Сим Симович

Виктор поднял лицо к небу, подставляя его под струи дождя. Вода была холодной, но на вкус она казалась сладкой. Вкусом возмездия.

— Ты хотел огня, Доминик? — усмешка искривила губы. — Я устрою тебе такой пожар, что ад покажется прохладной ванной.

Тень скользнула в лабиринт улиц, оставляя за собой лишь рябь на лужах. Охота началась. И на этот раз дичью были не волки, а пастыри.

Середина марта 1194 года. Еврейский квартал, Галата. Ночь.

Переправа через Золотой Рог в такую погоду напоминала путешествие через Стикс, только вместо Харона на веслах сидел беззубой лодочник, от которого разило чесноком и перегаром, а вместо душ умерших вокруг плавали дохлые кошки и гнилые арбузные корки. Черная вода, тяжелая и маслянистая, лизала борта ялика с тихим, угрожающим чавканьем. Дождь не прекращался, превращая ночь в бесконечный поток ледяных слез, оплакивающих этот проклятый город.

Галата встретила иначе, чем Константинополь. Если имперская столица пахла ладаном и гнилью, то этот район, населенный генуэзцами, венецианцами и иудеями, пах деньгами и специями. Даже сквозь стену дождя пробивался острый аромат перца, гвоздики, камфары и сушеной рыбы. Запахи торговли. Запахи жизни, которая не замирает даже ночью.

Ноги ступили на скользкие мостки причала. Сапоги, уже промокшие насквозь, глухо ударили о дерево.

Путь лежал вглубь, прочь от богатых складов и контор, в лабиринт узких, кривых улочек Еврейского квартала. Здесь дома жались друг к другу, нависая верхними этажами над мостовой, превращая улицу в тоннель. Темнота здесь была густой, осязаемой. Редкие фонари были разбиты или погашены ветром.

Нужен был особый дом. Не приметный, но известный тем, кто знает, в какие двери стучать, когда молитвы не помогают, а сталь бессильна.

Дом Исаака-аптекаря. Или, как его называли шепотом, Исаака-Отравителя.

Этот старый еврей жил здесь еще до того, как Саладин взял Иерусалим. Говорили, что он продавал мышьяк еще любовницам Мануила Комнина. Человек-архив, хранящий секреты половины знати города в склянках с формалином.

Вот и нужная дверь. Дубовая, почерневшая от времени и сырости, обитая железными полосами. Никакой вывески. Никакого знака. Только маленький, врезанный в дерево глазок, забранный густой решеткой.

Кулак в кожаной перчатке ударил по дереву.

Раз. Пауза. Два быстрых удара. Пауза. Еще один, тяжелый.

Тишина. Казалось, дом пуст, вымер, покинут столетия назад. Но это обман. Такие дома никогда не спят. Они слушают.

За дверью послышался шорох, похожий на движение сухих листьев. Скрипнула задвижка смотрового окна. В темноте блеснул глаз. Желтоватый, слезящийся, но острый, как скальпель.

— Аптека закрыта, — голос за дверью напоминал скрежет камня о камень. — Приходите утром. Или когда у вас будет чума.

— У меня нет чумы, Исаак. У меня есть золото. И потребность в… специфическом лечении.

Глаз моргнул.

— Золото есть у многих дураков. А лечение стоит дорого. Кто ты?

Капюшон пришлось чуть сдвинуть назад, позволяя тусклому свету, падающему из щели, осветить лицо. Шрам. Седая борода. Глаза, в которых нет возраста.

— Я тот, кто однажды принес тебе печень василиска из Антиохии. Помнишь? Она еще воняла серой так, что у тебя кошки разбежались.

За дверью повисла пауза. Глаз расширился. Память у старика была профессиональной. Печень василиска (на самом деле — редкого пустынного варана, но кто разберет) была товаром штучным.

— Варяг… — прошелестел голос. — Живой. Удивительно. Я думал, тебя давно сожрали черви.

— Черви подавились. Открывай. Здесь мокро, а у меня ревматизм.

Лязгнули засовы. Один, второй, третий. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека, и тут же захлопнулась за спиной, отрезая шум дождя и улицы.

Внутри пахло так, словно кто-то решил сварить суп из мумии, добавив туда серы, сушеной лаванды и мышиного помета. Воздух был сухим, теплым и пыльным.

Лавка Исаака напоминала пещеру безумного коллекционера. Стены, от пола до потолка, были уставлены полками. Банки, склянки, реторты, пучки сушеных трав, свисающие с балок, словно висельники. В больших стеклянных сосудах плавали в мутной жидкости какие-то твари: двухголовые змеи, эмбрионы с лишними конечностями, глаза гигантских кальмаров. На столе в центре горела масляная лампа, освещая хаос из весов, ступок и пергаментов.

Сам хозяин сидел за столом, похожий на сушеного сверчка. Маленький, сгорбленный, в засаленном халате и ермолке. Его руки, похожие на корни старого дерева, перебирали какие-то семена.

— Ты постарел, варяг, — заметил Исаак, не поднимая головы. — Но двигаешься все так же тихо. Зачем пришел? У тебя болит совесть? От этого у меня лекарства нет.

— Совесть я вырезал и продал еще в прошлом веке. Мне нужно другое.

Подойдя к столу, рука смахнула капли дождя с плаща.

— Мне нужен коктейль, Исаак. Для вечеринки.

Старик поднял взгляд. Его лицо было картой, нарисованной временем: морщины прорезали кожу глубокими каньонами.

— Вечеринка? — он усмехнулся, обнажив желтые пеньки зубов. — Ты хочешь, чтобы гости уснули? Чтобы они смеялись? Или чтобы они выблевали свои кишки?

— Я хочу, чтобы они потеряли человеческий облик. Мне нужно сочетание. Что-то, что развязывает язык, отключает страх и… — пальцы сделали неопределенный жест, — … пробуждает зверя. Похоть. Безумие. Агрессию. Они должны забыть, кто они. Забыть о боге, о чести, о сане.

Исаак отложил пинцет. Его глаза блеснули интересом. Профессиональным интересом художника, которому заказали сложную картину.

— Дикий коктейль. Белена черная — для галлюцинаций и бреда. Спорынья — для огня в крови. Но похоть… — он пожевал губами. — Тебе нужна шпанская мушка. Cantharis. Но с ней сложно. Чуть переборщишь — и вместо стояка получишь кровавую мочу, отказ почек и смерть в конвульсиях.

— Смерть допустима. Но не