Для тебя бессмертный - Сим Симович

чистый взгляд. Теперь за столом ссутулился грязный торговец, каких тысячи приходят с караванами из Сирии или Египта. Волосы, смазанные жиром, свисали сальными паклями, скрывая половину лица. Под глазом нарисован лиловый синяк (чернилами и сажей), а во рту, за щекой, перекатывался камешек, меняя дикцию и искажая черты лица.

На столе перед «торговцем» стояла кружка с местным пойлом, которое гордо именовалось элем, но на вкус напоминало воду, в которой мыли лошадь. Пить это было нельзя, но использовать как реквизит — вполне.

Взгляд из-под сальных прядей был прикован к входной двери.

Ожидание затягивалось. Послушник Тома, этот маленький церковный хорек, опаздывал. Видимо, молитвы затянулись, или страх перед ночной вылазкой заставил его колени дрожать слишком сильно.

Но он придет. Жадность — это крючок, который сидит глубоко в глотке. А Тома был жаден. Не для себя — для своего хозяина. Он был продолжением пороков Кардинала, его внешней рукой, которой тот шарил в грязи.

Дверь скрипнула, впуская клуб холодного тумана и фигуру, закутанную в плащ.

Тома.

Он выглядел здесь чужеродным элементом. Слишком чистый плащ (хоть и забрызганный грязью снизу), слишком нервные движения. Он озирался, как заяц, попавший на псарню. Его глаза бегали по лицам пьяниц, ища знакомого скупщика. Того самого, с которым он говорил через дверь.

Но скупщик не придет. Скупщик получил вчера вечером вежливое, но настойчивое предупреждение (подкрепленное приставленным к горлу ножом), что этот клиент теперь обслуживается другим поставщиком. Скупщик был понятливым человеком. Он предпочел жизнь процентам.

Тома замер посреди зала, не зная, куда деться. Его лицо под капюшоном было бледным, на лбу блестела испарина. Он теребил край рукава — жест, выдающий крайнюю степень нервозности.

Пора.

Рука поднялась над столом, сделав короткий, приглашающий жест. Не навязчивый, едва заметный.

Послушник заметил. Он колебался секунду, вглядываясь в темноту угла, но потом, не видя других вариантов, двинулся вперед. Он шел осторожно, стараясь никого не задеть, словно боясь заразиться от местных обитателей их нищетой.

— Ты… ты от Грегора? — шепот Томы едва пробивался сквозь гул таверны. Он стоял у стола, не решаясь сесть.

— Садись, — голос прозвучал хрипло, искаженный камешком во рту. Акцент — смесь арабского и греческого, гортанный, грубый. — В ногах правды нет, святой брат. Только варикоз.

Тома вздрогнул от обращения «святой брат», но сел. На самый край лавки, готовый вскочить и бежать в любой момент.

— Я не святой брат. Я… я просто пришел за заказом. Где Грегор?

— Грегор заболел. Внезапно. Живот скрутило так, что он теперь дальше горшка не отходит. Попросил меня подменить. Сказал, у него важный клиент. Денежный.

Взгляд «торговца» скользнул по рукам послушника. Тонкие, холеные пальцы с чернильными пятнами. Пальцы писца.

— У тебя есть то, что нужно? — Тома перешел сразу к делу. Ему было неуютно. Вонь таверны била ему в нос, заставляя морщиться.

— Торопишься? Это плохо. Хороший товар любит тишину и время. Но… — грязная рука полезла в недра лохмотьев. — … у меня есть кое-что получше того мусора, что ты заказывал у Грегора. Тот хлам — подделки для туристов. Исида из гипса, крашеная охрой. Тьфу.

На стол лег небольшой предмет, завернутый в промасленную тряпицу.

Это была не статуэтка. Это был фрагмент пергамента. Старый, потемневший от времени, с обгоревшими краями. На нем, выцветшими коричневыми чернилами (коптское письмо), были начертаны несколько строк.

Глаза Томы прилипли к столу. Он был образован. Он умел читать древние тексты.

Дрожащая рука потянулась к свертку.

— Можно?

— Смотри. Только слюной не капай. Этой бумажке больше лет, чем твоему монастырю.

Послушник развернул ткань. Он наклонился низко, почти касаясь носом пергамента. Его губы беззвучно шевелились, разбирая знаки.

«…и сказал Иисус Иуде: „Отойди от других и я поведаю тебе тайны царства…“»

Зрачки Томы расширились. Дыхание перехватило. Он поднял взгляд, полный священного ужаса и неверия.

— Это… это невозможно, — прошептал он. — Это «Кодекс Чакос»? Евангелие Иуды? Но оно утеряно… Оно считается ересью…

— Ересь стоит дорого, мальчик. Самая дорогая вещь на свете — это правда, которую церковь хочет сжечь.

— Откуда это у тебя?

— Из песков Египта. Из гробницы, которую занесло песком еще до прихода арабов. Мои люди копали глубоко. Мы нашли целый свиток. Это — только страница. Пробник.

Тома смотрел на пергамент как на живую змею. С отвращением и вожделением одновременно. Он знал, что Кардинал душу продаст за этот текст. Раньери был одержим гностиками. Он собирал апокрифы, как другие собирают монеты. Ему казалось, что в запретных книгах скрыта истинная власть, тайна управления миром.

— Где остальное? — голос послушника сорвался на фальцет. — Свиток. Где он?

— В надежном месте.

«Торговец» небрежно забрал пергамент, свернул его и спрятал обратно.

— Я хочу купить его. Весь. Назови цену. Золото? Камни? Индульгенции?

— Твое золото мне пригодится. Но есть условие.

Взгляд из-под грязной челки стал жестким, холодным, как сталь кинжала. Игра в простачка закончилась.

— Я не продаю такие вещи слугам. Я не знаю тебя, парень. Может, ты шпион инквизиции. Может, ты побежишь к Доминику и сдашь меня на костер.

— Нет! Я служу Кардиналу Раньери! Это для него!

— Вот именно. Для него. Значит, он и должен купить. Лично.

Лицо Томы вытянулось.

— Это невозможно! Его Высокопреосвященство не ходит по… таким местам. Он не встречается с… с такими людьми. Принеси свиток в монастырь. Или передай через меня. Я принесу деньги. Клянусь!

Усмешка исказила рот, обнажая желтые (подкрашенные) зубы.

— Клятва попа? Не смеши мои