Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

А я… я ждал этого. Я был готов. Я заранее заткнул уши плотными восковыми пробками, которые всегда носил в кармане «на всякий случай».

Резкий рывок. Хруст суставов. Я буквально вывернул кисти из проволочных петель, оставляя на стальных жилах лоскуты кожи. Боль была адской, но она лишь добавила мне ярости.

Я вскочил на ноги. Мое тело работало как сжатая пружина.

Первый амбал еще пытался поднять пистолет. Я не стал тратить время. Удар ногой в колено — хруст. И сразу — локтем в челюсть. Урка ушел в глубокий нокаут.

Второй попытался выхватить нож. Я перехватил его руку на взлете. Резкий разворот, хруст локтевого сустава — и парень завыл, падая на пол.

Лейла пыталась дотянуться до своего «Браунинга». Она ползла по бетону, ее лицо было перекошено от боли и страха.

Я наступил тяжелым ботинком на ее тонкие пальцы.

— Не надо, Лейла. Игры кончились.

Я нагнулся, поднял пистолет. Проверил предохранитель.

Рустам, шатаясь, встал на ноги. Он был похож на пьяного медведя. Он взревел и кинулся на меня, пытаясь задавить своей массой.

Я не стал с ним бороться. Я просто сделал шаг в сторону и всадил ему пулю в здоровое плечо. Пуля калибра 6.35 — маленькая, но на такой дистанции она шьет кость как масло.

Рустам упал, зажимая рану.

В этот момент ворота ангара с грохотом распахнулись. Внутрь влетели мои пацаны. Михан со своей свинчаткой. Шуруп с арматурой. И… Кабан! Живой! С огромной шишкой на лбу и окровавленной повязкой, но на своих ногах.

— Командир! — заорал Серега. — Мы этих шакалов на улице упаковали! Пятерых!

Я выдохнул. Гвардия не подвела. Мои пацаны, мои слесари-автомеханики, переиграли матерых наемников южного синдиката.

Я повернулся к Лейле. Она сидела на полу, прижимая к груди раздавленную руку. В ее глазах больше не было власти. Только ненависть и животный, первобытный ужас.

— Твои люди в Жуковке, Лейла… — я присел перед ней на корточки, поигрывая ее пистолетом. — Они уже дают показания капитану Кротову. Я успел предупредить его через связного еще до того, как вы меня скрутили.

Я взял ее за подбородок, заставляя смотреть на меня.

— Ты думала, что ты хозяйка этого мира? Нет. Ты просто мусор на обочине истории. И завтра ты отправишься туда, где тебе самое место. В женскую колонию строгого режима. Надолго. Лет на пятнадцать. Там тебе твои бриллианты очень пригодятся — будешь на них лишнюю пайку хлеба выменивать.

Я встал.

— Михан, Кабан. Связать их всех. И вызывайте Смирнова. Пусть Контора забирает этот подарок. А мы едем домой. У нас завтра великий день.

* * *

Последний день XXIV съезда КПСС. Огромный зал Дворца съездов гудел, как пчелиный улей. Тысячи делегатов в строгих костюмах, ордена, золотые звезды героев.

Я стоял в фойе, у колонны, вместе с Гвардией. Мы были в парадной форме, со значками дружинников. Официальная охрана съезда.

Из динамиков раздался голос диктора.

«Слово для содоклада предоставляется члену Политбюро ЦК КПСС Александру Николаевичу Шелепину!»

Зал затих.

Шелепин вышел к трибуне. Он не стал читать про успехи профсоюзов. Он положил перед собой красную папку.

— Товарищи делегаты! Сегодня, когда наша страна вступает в новый этап своего развития, мы обязаны очистить наши ряды от тех, кто предал идеалы партии ради личной наживы! У меня в руках факты, подтвержденные документально КГБ и честными сотрудниками МВД…

Это был гром среди ясного неба. Политическое землетрясение.

Брежнев в президиуме нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Суслов начал лихорадочно протирать очки. А зал… зал слушал, затаив дыхание. Шелепин называл фамилии. Суммы. Названия иностранных банков.

История Советского Союза в эту минуту делала крутой вираж. Не будет «Застоя». Не будет Афганистана через десять лет. Не будет позорного развала в девяносто первом. Потому что сегодня правда стала оружием.

Я повернулся к пацанам. Кабан стоял, вытянувшись во фрунт. Шуруп протирал очки. Михан довольно усмехался.

— Мы это сделали, гвардейцы, — тихо сказал я. — Мы сдвинули этот камень.

Я вышел на улицу. Весна в Москве была ослепительной. Воздух пах надеждой.

У ворот Спасской башни я увидел Светлану. Она ждала меня, держа в руках букетик первых подснежников. Она улыбалась.

Я подошел к ней, обнял за плечи.

— Ну что, Светик? Пойдем в кино?

— Пойдем, Геночка. А что показывают?

— Показывают новую жизнь, радость моя. Жизнь, которую мы заслужили.

Я посмотрел на небо. Глобальные процессы… В этот день в Лондоне открылся первый Всемирный цыганский конгресс. А в США был представлен первый микропроцессор. Мир менялся.

Но здесь, в моей стране, сегодня наступило утро, которое больше не пахло хлоркой. Оно пахло правдой. И я, Михаил Алексеевич Коростелёв, старый солдат, наконец-то почувствовал: я дома. И я победил.

Глава 7

«Если вам нужно бесследно удалить с документа лишнюю запись, сделанную фиолетовыми или синими чернилами, не пытайтесь тереть бумагу лезвием или ластиком — останется дыра, за которую в первом же отделе кадров погладят против шерсти. Советский разведчик и ушлый студент знают химию: смешайте в чайной ложке немного марганцовки с уксусной эссенцией до получения темной жидкости. Аккуратно нанесите спичкой на чернила. Они исчезнут, оставив бурое пятно. А пятно легко обесцвечивается обычной перекисью водорода. В большой политике всё работает точно так же: сначала выжигаешь грязь едкой кислотой, а потом заливаешь перекисью, чтобы история выглядела кристально белой».

Маленькие хитрости

Апрель 1971 года вошел в учебники истории не так, как планировали сытые старцы в Кремле. Весна в Москве пахла не только талым снегом, набухающими тополиными почками и сырым асфальтом. Она пахла озоном, грозой и… страхом. Липким, животным страхом партийной номенклатуры, которая внезапно обнаружила, что под ее ногами разверзлась бездна.

Спустя двое суток после того, как Александр Николаевич Шелепин бросил на трибуну XXIV съезда ту самую красную папку, политический ландшафт Советского Союза изменился до неузнаваемости.

Я сидел в гараже ПТУ-31 на перевернутом деревянном поддоне, пил горячий, обжигающий губы чай из алюминиевой кружки и слушал сводки по старенькой радиоле «ВЭФ».

Мир вокруг бурлил. В США разворачивалась так называемая «пинг-понговая дипломатия» — американцы сняли двадцатилетнее эмбарго на торговлю с Китаем, пытаясь разыграть карту против Союза. В Лондоне бушевали забастовки. А здесь, в нашей стране, диктор центрального радио дрогнувшим, непривычно напряженным голосом зачитывал сухое коммюнике ТАСС:

«В связи с резким ухудшением состояния здоровья, товарищ Л. И. Брежнев обратился