Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Вечером я собрал свою Гвардию в подвале Дома Культуры.

Кабан, Михан, Шуруп, Слава Джими и мелкий, колючий Штопор, которого парни уже окончательно приняли в стаю. Я выложил на стол перед ними свой новый мандат.

Пацаны благоговейно передавали книжечку из рук в руки.

— Мать честная… — пробасил Кабан, с уважением глядя на гербовую печать. — Гендос… Ты теперь, получается, министр?

— Я теперь архитектор, Серега. А вы — мои главные инженеры, — я сел на усилитель. — Уличные драки закончились. Мы создаем Центр. Официальный. Мощный.

Я посмотрел на Кабана и Михана.

— Вы двое становитесь главными инструкторами по физической и тактической подготовке. Мы будем набирать пацанов со всего района. Тех, кто шляется по подворотням, тех, кто пьет портвейн. Будем учить их драться. Но не как гопников. Как спецназ для защиты слабых. Рукопашный бой, самбо, карате — плевать на запреты, у нас будет закрытая секция. Железная дисциплина. Выбьем из них дурь потом и кровью на матах.

Здоровяки довольно переглянулись, хрустя костяшками. Это была работа их мечты.

— Витя, — я перевел взгляд на Шурупа. — Ты возглавишь отдел кибернетики и радиоэлектроники. ДОСААФ спишет нам кучу аппаратуры. Паяйте, изобретайте. Учи пацанов собирать радиостанции, глушилки, первые ЭВМ. За этим будущее, Витя. Твоя задача — найти среди них мозги и заставить эти мозги работать на нас.

Шуруп, поправив очки, закивал с таким энтузиазмом, что едва не уронил паяльник.

— Сделаю, Ген! Я из них таких технарей вылеплю, что они у меня спутники перехватывать будут!

— Слава, — я кивнул звукорежиссеру. — Аппаратуру мы тебе обновим. За казенный счет. Лучшие микрофоны, пульты. Под нашей крышей ты сможешь писа́ть кого угодно. Рок, блюз, джаз. Мы создадим здесь свой Вудсток. Молодежь будет рваться к нам за музыкой, а получать заодно и идеологию. Правильную идеологию.

Я обвел их всех взглядом.

— Мы создаем новый мир, парни. Мир, в котором не будет места застою и гнили. И мы начнем с нашего района. Если опустить руки, то всё пойдёт по накатанной и скатится в отстойное место. А нам этого не нужно. Мы должны идти всегда в гору, чтобы победить одну вершину и увидеть следующую.

* * *

Жизнь закрутилась в бешеном ритме. Игорек Вельтищев, движимый страхом, творил чудеса бюрократической эквилибристики. Уже через две недели в нашем распоряжении оказалось просторное, заброшенное здание бывшего кинотеатра «Авангард».

Мы вычистили его своими силами. Вынесли тонны мусора. Застелили зрительный зал борцовскими матами. На сцене установили ударную установку и башни колонок. В фойе оборудовали радиолабораторию.

Слух о новом, фантастическом «Экспериментальном молодежном центре» разлетелся по Москве мгновенно.

К нам потянулись подростки. Сначала с опаской, ожидая скучных лекций. Но когда они видели, как Кабан и Михан в спортивных костюмах жестко бросают друг друга на маты, отрабатывая приемы, от которых у дворовых авторитетов отвисали челюсти; когда они слышали, какой зубодробительный хард-рок рубят на сцене; когда Шуруп показывал им, как собрать портативную рацию из деталей от телевизора — пацаны оставались.

Мы давали им то, чего им так не хватало в советской действительности 70-х: драйв, риск, ощущение собственной крутости и, главное, — четкую, справедливую иерархию. Я ввел жесткий устав. За курение на территории Центра — тридцать отжиманий на кулаках. За алкоголь — спарринг в ринге с Кабаном (после чего желание пить отпадало намертво). За воровство или обиду слабых — первое предупреждение, а потом изгнание навсегда.

Они подчинялись. Потому что хотели быть похожими на нас. Моя «Гвардия» из десяти человек превращалась в армию из двух сотен преданных, тренированных молодых парней. Зачем? Чтобы потом эти двести превратились в две тысячи, а там и по всей стране распространились…

* * *

Но в этом водовороте государственных и организационных дел я никогда не забывал о том, ради кого я вообще хотел, чтобы этот мир стал светлее и чище.

Был теплый майский вечер. Москва благоухала цветущей сиренью. Я ждал Светочку у выхода из Универмага.

Она выпорхнула на улицу, в своем светлом плащике, смеющаяся, легкая, как весенний ветер. Увидев меня, она бросилась мне на шею.

— Геночка! Ты сегодня рано!

Я подхватил ее на руки, закружил, наслаждаясь звонким смехом.

— Для тебя, Светик, у меня всегда есть время. Пойдем гулять.

Мы шли по аллеям парка. Света увлеченно рассказывала мне какие-то забавные истории про Зою Михайловну и покупателей. Я слушал ее голос, смотрел на ее профиль в лучах заходящего солнца, и моя душа старого, циничного полковника наполнялась абсолютным, звенящим покоем.

Мы купили эскимо, сели на деревянную лавочку у пруда. Света аккуратно откусила кусочек шоколадной глазури.

Она повернулась ко мне. Ее глаза, огромные и серьезные, внимательно изучали мое лицо.

— Гена… Ты так изменился за этот год.

— Постарел? — усмехнулся я, обнимая ее за плечи.

— Нет. Не постарел, — она покачала головой. — Ты стал… огромным. Я не про рост. Я про то, что внутри. Год назад ты был просто умным парнем из ПТУ, который чинил холодильники и красиво смотрел. А сейчас… Я вижу, как на тебя смотрят люди. Директор магазина здоровается с тобой за руку и лебезит. Милиционеры козыряют. Твои ребята смотрят на тебя как на бога. Ты строишь какие-то центры, заседаешь в высоких кабинетах…

Она прижалась лбом к моему плечу.

— Мне иногда становится страшно, Гена. Страшно, что ты улетишь куда-то высоко-высоко, в этот свой новый, большой мир политики и власти. И забудешь простую продавщицу из рыбного отдела.

У меня перехватило горло. Я аккуратно забрал у нее недоеденное мороженое, положил на обертку. Взял ее лицо в свои ладони, заставив посмотреть мне прямо в глаза.

— Света. Послушай меня внимательно, — мой голос был тихим, но в нем звучала непреложная, абсолютная клятва. — Вся эта политика, кабинеты, власть, центры… Это всё — декорации. Это инструменты. Я делаю всё это только для одной цели. Чтобы в этом безумном мире был маленький, неприступный остров, где мы с тобой сможем быть счастливы. Где никто не посмеет тебе угрожать. Где наши будущие дети смогут расти, не боясь ни бандитов в подворотнях, ни гнилых чиновников.

Я нежно поцеловал ее в губы.

— Ты — мой центр тяжести, Светик. Мой якорь. Если ты когда-нибудь отпустишь меня, я просто разобьюсь вдребезги. Я никогда, слышишь,