Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

Сзет перекатился. Обгоревшая одежда на нем болталась. Он снова застонал, обнаружив на земле неподалеку мертвое тело Каладина Благословленного Бурей. Ни дыхания, ни пульса, глаза – провалы черноты. Клинки Чести и Вестники пропали.

– Прости, – прошептал Сзет, склонив голову. – После всего, что ты сделал для меня, выходит, Ишу тебя убил.

Ему хотелось заплакать, но слез не было. Он просто пребывал… в ошеломлении от всего произошедшего. В оцепенении. Говорило ли это о его черствости?

– Сильфрена? – позвал он. – Сильфрена, ты здесь?

Ничего. Что не так с Бурей бурь? Почему она не двигается?

«Сзет?» – тихий, ломкий голос.

Сзет вскрикнул, услышав что-то знакомое. Он пополз, опираясь на одну руку, и пошарил вокруг, пока не нашел на земле Кровь Ночи, в ножнах.

«Сзет! Я убил его? Я убил Каладина…»

– Нет, – ответил Сзет. – У него выжжены глаза. Его сразили осколочным клинком, Кровь Ночи. Ты забрал у него пару пальцев, но убил его не ты. Ты остановился.

«Но ты… твоя рука…»

– Цена, которую я заплатил, чтобы спасти свою семью, – сказал он. – Ты это сделал. Освободил их.

«Что… правда?»

Сзет сжал меч левой рукой и с трудом поднялся на ноги посреди пустого поля. Лошади убежали, утащив с собой повозку, остался только рюкзак Каладина.

Осматривая его содержимое, Сзет нашел…

Маленькую шерстяную овечку. И вырезанную из дерева лошадку. В свете Бури бурь Сзет поднял одной рукой обе игрушки, и тогда наконец пришли слезы…

Вытерев глаза, он вздохнул:

– Вестники…

«Их больше нет, Сзет, – ответил Кровь Ночи. – Я почувствовал, как их уничтожило что-то… что-то могущественное. Что-то поразительно могущественное. Могущественнее всего, что я когда-либо ощущал. Новый бог. Это он там, в небе».

Сзет уставился вверх, на черноту. Земля опять задрожала – настолько сильно, что он пошатнулся. Когда она успокоилась, он взглянул на Каладина. Ему… придется поискать подмогу, чтобы похоронить тело. Одной рукой и без инструментов он не справится.

«Что будем делать?» – спросил Кровь Ночи.

– Мне поручили жить лучше, – ответил Сзет. – И я так и сделаю. Моим соотечественникам понадобится помощь с тем, что нас ждет, и я все еще верю, что можно найти неболомов получше.

И Сзет-сын-Нетуро, последний носитель Правды из Шиновара, закинул меч на плечо и отправился в путь. Он найдет помощь, чтобы похоронить Каладина, а потом отправится в более населенные части Шиновара – и там изо всех сил постарается предоставить ответы наверняка сбитому с толку и напуганному народу.

* * *

Ясна бродила по своим покоям в Уритиру.

Смерть дяди нависала огромной тенью. Ясна чувствовала себя так… будто подвела и его, и себя во множестве смыслов. Она, гордившаяся тем, что стала первой Сияющей нынешнего поколения, в конце оказалась не способна помочь ни одному из узокователей. И с защитой Тайлена тоже потерпела неудачу.

Она отдала Расколотые равнины, признав, что договор станет лучшим выходом, но без Клятвенных врат это не имело значения. Некогда она представляла, как отстроит Алеткар как государство в Ничейных холмах, но уступила обитаемые земли слушателям. И опять же, без Клятвенных врат ее люди не смогут туда путешествовать. Их придется объявить гражданами Уритиру. Алеткар потерян, окончательно и безвозвратно.

К счастью, Ясну подвело не все. Одним из немногих надежных ориентиров в настоящий момент оставалось ее неприятие воринской религии и божеств в целом. А вот ее нравственная философия…

«Из-за своего положения у власти я позволила себе поверить, что есть наибольшее благо и что я способна решать это за других».

Наибольшее благо… безотносительно средств его достижения… Это не ответ. И никогда не был. Она посвятила всю свою жизнь идеалу, в который в глубине души не верила. Шквал побери! Подход Далинара, может, был и не лучшим, но ее собственный… ее подход был полон дыр.

Ясна присела на край кровати – в изнеможении, в одиночестве. Айвори совещался с запертыми в башне Сияющими спренами в попытке разобраться, что все это означает и нет ли способа поговорить с Сородичем или с Навани.

Сквозь рой спренов изнеможения Ясна забралась в постель, чувствуя себя опустошенной, перегруженной.

На подушке она нашла записку.

«Прости, – было выведено почерком Шута. – Ты права, и твое письмо, как тебе и свойственно, полно мудрости и блестящих рассуждений. Я готов принять, что мы не можем продолжать так дальше…

Прощай. Мы можем не увидеться еще очень долго, а то и никогда».

Ясна засмеялась. А что еще ей оставалось? В своем письме она изложила все логические доводы, почему они плохо подходят друг другу, но в эту минуту больше всего хотела иметь возможность к кому-то прижаться. Она закуталась в одеяла. Ее отец давно умер. Мать впала в кому. Брата убили. Дядя погиб, не сумев защитить планету. А теперь ушел даже Шут.

И что хуже, Таравангиан был прав. Прав по всем пунктам. Насчет нее. Насчет всего.

Ясна не чувствовала себя такой невообразимо одинокой с того дня, когда ее заперли в детстве. И некому было осушить ее слезы, пока она сотрясалась в попытке их сдержать, сжавшись в комок на своей постели. Перегруженная, предельно вымотанная и – самое ужасное – осознавшая, что заблуждалась.

* * *

Венли сидела на краю главного плато Нарака, глядя на невидимый закат. Во все стороны простирались черные тучи и красные молнии, не пропуская солнечный свет.

Прошли сутки с Вознесения Вражды к Воздаянию. Он обратился к слушателям через посланника. Обещал быть на связи. Им дозволялось использовать его свет для подпитки своих сил, если они того захотят. Также посланник объяснил, что, применяя свет, можно растить урожай, как прежде с помощью буресвета. Получать свет они могли раз в сутки, в полночь, выложив сферы под открытым небом и попросив Воздаяние благословить их. Взамен он ничего не просил и дал слово, что не считает себя богом слушателей. Только заинтересованной стороной, желающей предложить им помощь.

Минувшей ночью они последовали указаниям, проверяя его слово, и теперь имели в своем распоряжении заряженные самосветы. Так они смогут выжить в этих землях. Однако Венли беспокоила сама потребность в этом. Жаль, что рядом нет сестры с ее мудрыми советами.

Она думала об Эшонай и о том, как они вместе смотрели на закат на этих плато. Воспоминания о ней приносили Венли чувство покоя. Даже в ужасную бурю. И она размышляла… неужели так ощущается искупление? Такой смесью неуверенности, не могла ли она сделать больше, с радостной дрожью оттого, что наконец вернулась домой?

Тимбре забилась в ритме надежды.

Подошла мать,