Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

Его рука опустилась…

Однако Самилой дело не закончилось. Не закончилось оно и на Елане Тройской. Не завершила его трудов ни Вив Серая Кожа, ни Ахейяд Яркая Вода, ни Усем Дикий, ни «Прорванный Ореол», ни «Падший Пророк», ни Плейяд Порос, ни «Новатор», ни Орлов Кунар, ни «Новый Зеленый Выцветок», ни «Ересь»…

Кип смутно осознавал, что после того, как он заканчивал очередную татуировку, соответствующая карта улетала в недра библиотеки, и по меньшей мере один раз точно заметил, как Аваддон взмахнул плащом, словно сетью, пытаясь поймать карту прежде, чем она исчезнет, – но карты, казалось, пролетали прямо насквозь, даже не замедляясь. Впрочем, вокруг происходило слишком много всего, чтобы заботиться еще и об этом. Кип переходил от карты к карте, а песок продолжал сыпаться…

Каждый раз, так или иначе почувствовав, что увидел достаточно, он отнимал руку от карты. Он почти не осознавал собственного существования – а пожалуй, и вообще не осознавал, пока не наступал момент убрать руку. Также у него не было возможности осмыслить увиденное. В большинстве случаев он понятия не имел, что это за люди и предметы; даже Вокс с карты «Мерцающего Плаща» проассоциировался у него с убийцей из дома Янус Бориг, лишь когда его пальцы уже опускались на следующую татуировку.

Объединение Кипа с картой было полным, но последующее разъединение всегда оставалось незавершенным. Это была не просто связь, перекинутая от ума к уму, это было слияние – духовное, эмоциональное и, несомненно, физическое. Вернувшись из карты человека, потерявшего руку, Кип ощущал боль не только после того, как эта карта была заслонена следующей, но даже и после этой следующей карты. Список таких увечий все пополнялся. И даже без них – он ведь встречал мужчин и женщин в поворотных точках их жизней. Ужас был здесь нормой, сражения и убийства – обыденностью; ненависть, трусость, героизм – все громоздилось одно на другое.

Вначале он каждый раз заново собирался с мыслями, напоминал себе, кто он такой, наскоро вытирал сочившуюся из носа кровь, набирал в грудь воздуха и лишь после этого переходил к следующей карте. Через какое-то время он стал ограничиваться просто глубоким вдохом и кидал яростный взгляд на Аваддона, чувствуя вытекающие из ушей струйки влаги. Вот он погиб смертью героя… Вот предал своих лучших друзей… Вот покончил с собой: короткий вопль и зубы, брызнувшие вместе с выстрелом из приставленного к подбородку мушкетона…

Кип понял, что стоит на коленях и рыдает; его запястье было все перемазано кровью и слезами. Тем не менее он не остановился – лишь вытер предплечьем лоб и позволил себе дополнительный вдох. На предплечье остались следы крови. «Я потею кровью! Вряд ли это хороший знак…»

– Нет, – в смятении произнес Аваддон.

Касание… «Технолог»…

«Какого черта?! Это же Бен-хадад! Похоже, он что-то вроде гения. Никогда бы не подумал…»

– Я…

Касание… «Командующий»…

Это был Перекрест – и не Перекрест в настоящий момент, но тот Перекрест, каким он должен был стать, когда встретится с… Однако стоило Кипу оторвать пальцы, как будущие детали тотчас потерялись.

– …этого…

Касание… «Зарождающийся Выцветок»…

И Кип прожил это превращение, увидел, как и почему оно стало возможным. Понял, что в нем действительно работало, а что работало по мнению выцветка, но Кип какой-то стороной своего сознания видел, что это самообман.

– …не…

Касание… «Верховный Люксиат»…

Человек, которому предстояло стать выше всех, за исключением Призмы – однако сперва, еще будучи юношей, Квентин выполнил приказание, отданное… отданное ему братом Таулебом. Вот он поднимает пистолет в знакомом переулке… Промах! Кровь брызжет фонтаном из шеи молодой женщины, которая в последний момент шагнула под выстрел. Искренний ужас от совершенной ошибки…

«Что-то здесь… Люция?!»

«Нет, некогда!»

– …допущу!

Осталось три карты. «Я успею!»

Сквозь разводы крови, слез и грязи, которыми было перемазано его запястье, Кип увидел, как скользнула на свое место следующая карта: «Агбалуский Мясник».

«Орхолам! Это же карта Дрожащего Кулака! О нет! Нет, нет, нет…»

Он не мог позволить себе думать.

Касание…

Ослепительный восторг боевой ярости, пьянящая мощь противопоставления своего мастерства мастерству других, возможность раз за разом доказывать свое превосходство, вырывая из рук противника то, чем он больше всего дорожит, снова и снова подтверждать, что ты – лучший, ты – неприкосновенный, ты – богоподобен в своей мощи, в своем смертоносном совершенстве. Внушать такой ужас, чтобы у людей слабели внутренности и останавливались сердца, когда на них падает тень этого бога-мстителя. Смертельная мука пела внутри него, и ей отзывалась смертельная мука, которую он оставлял после себя, отсекая руки и ноги и оставляя людей истекать кровью, вспарывая животы, дробя челюсти, потроша, круша лица, убивая, убивая, убивая… Его дворец превратился в кладбище. Он возвращался к тем, кого изувечил, и порой находил рядом с ними женщин, пытавшихся их утешить, – и убивал этих женщин у них на глазах, чтобы еще больше усилить их страдания прежде, чем они найдут облегчение в смерти.

И этого ему было недостаточно! Сперва его ярость была горячей, потом охладела, потом иссякла – а он все продолжал убивать, пока не взошло солнце. И когда оно взошло, он увидел, что убивал не только врагов. Тела его собственных рабов валялись среди их новых хозяев-тиру. Он не помнил их смертей – какие-то вопли смутно маячили на краю памяти, не более того, – однако их раны не отличались от тех, которые он оставил в пяти сотнях других тел.

…Пошатываясь, он бредет к верхнему двору, где осталась лежать его мертвая жена, почти неузнаваемая после перенесенных побоев, до смерти изнасилованная захватчиками. Он идет туда, чтобы положить этому конец.

Выронив парные мечи из залитых кровью рук, он поднимает ее с земли. Восходит солнце. Он вытирает кровь с ее избитого, разбитого лица, поправляет ее окровавленное платье, чтобы добиться хоть какого-то жалкого подобия пристойности. Держа ее на руках, вытаскивает кинжал…

Родинка. У этой женщины на шее родинка.

Это не Тацервальт! Вместо своей жены он держит в объятиях ее служанку Хаду, переодетую в платье своей госпожи!

Он встает, дрожа с головы до ног. В его памяти мелькает образ бегущей к нему девушки-рабыни… Ужасное подозрение… Смертельная слабость… Камень, застрявший в горле…

Он находит ту комнату. Да, это действительно Тацервальт. Его жена, переодетая рабыней. Она была жива, захватчики-тиру не тронули ее; она пряталась, пока не увидела входящего мужа. Бегущая к нему рабыня – кем она могла быть, как не приспешницей тиру? Приняв ее движение за нападение, он рубанул ее по шее,