Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

* * *

В это мгновение какой-то звук прокатился по всему пространству библиотеки, какая-то огромная пульсация, перемещение какой-то огромной тяжести… и Аваддона не стало. Его выкинуло отсюда – полностью, единомоментно. Не физически – физически он просто исчез, – но Кип весьма отчетливо ощущал, что психическое потрясение от этого должно было быть огромным.

Так ребенок, обращаясь к приливной волне, может сказать: «Я тверд как скала», – но прежде чем эти слова успевают вылететь из его рта, все вокруг заливает океан. Не остается следа ни от самого ребенка, ни от брошенного им вызова; ничто не говорит о даже малейшем сопротивлении мощи морской стихии. Ни водоворота, ни ряби, ни обломков – лишь пустое, единообразное, неоспоримое ничто.

…Лежа на спине, обессилевший, недвижимый, окровавленный, Кип смотрел вверх на зияющие незнакомые созвездия.

– Так, значит, ты все же есть, – проговорил он. – Решил действовать без лишнего шума, я так понимаю?

Плащ, мерцая, лежал в его руке. Кип сел, продолжая сжимать его и гадая, что бы случилось, если бы Аваддон действительно застрелил его – здесь. «Я ведь и так практически мертвый, так какая разница? Или тварь соврала и насчет умирания в моем настоящем теле?» Однако в груди у Кипа что-то было сильно не в порядке, так что, пожалуй, это могло быть и правдой.

– Без лишнего шума? Он действует через тебя!

Это была Рея Сайлуц. На ней была черно-зеленая халабия с капюшоном, спущенным на шею; ореол ее темных волос так и сиял – но, возможно, это было просто отражение ее улыбки. Кип немного подумал над тем, что она сказала, потом улыбнулся тоже:

– Рея! Так что, значит, вы действительно что-то вроде библиотекарши?

Он поднялся на ноги, хоть и не без труда. Рея снова улыбнулась и покачала головой:

– Только когда… время позволяет.

– И вы такая же, как он… каким он был? Или… что-то другое?

– Я совершенно не похожа на того, кем он был, и гораздо больше того, каков он сейчас. Так же, как и ты. Зло – это тьма. Тьма – это разбитый глаз, вечная невидящая слепота. Тьма менее вещественна, чем дым, и даже тусклое зеркало ярче, чем пустота.

Ее слова показались Кипу очень глубокими, поэтому он, естественно, не мог не сказать:

– Во всяком случае, вы не так много хвастаетесь.

Она расхохоталась:

– Ах, Кип, ты хоть сам знаешь, как ты прекрасен? Твое сердце все понимает! Всегда есть время насладиться заслуженной и дарованной славой и открыть ее миру. Однако тщеславие – это показное. Впрочем, я известна своей любовью к спектаклям. Что, вероятно, и притянуло меня к тебе.

– Ко мне? Я всего лишь мутное зеркало. И еще я… похоже, я умираю.

Внезапно ему пришла мысль: если уж тебе довелось говорить с кем-то наподобие небесного бессмертного существа, которое к тому же тебе отвечает, то, наверное, стоило бы задать ему какие-нибудь действительно стоящие вопросы – например, о плаще, который он держит в руках, или, чего уж там, существует ли на самом деле Светоносец, и если да, то кто…

Кип снова упал навзничь. «Слишком поздно!» Он подумал, что если бы ему удалось пройти через все карты, то, возможно, открылся бы какой-нибудь путь… наружу? «Неужели я его просмотрел?» Он попытался открыть глаза, чтобы поискать, – ничего не произошло. Может быть, они были уже открыты.

«Ну и ладно!» Он наконец-то был мертв, но не имел ничего против.

Глава 76

Кип был мертв.

Тея неуверенно поднялась на ноги, все еще не веря. Она чувствовала, будто ей врезали между глаз кирпичом, будто она стояла на мелком месте по колено в водах могучей реки, которая с ревом проносилась мимо и сквозь нее. Кип лежал перед ней, словно выброшенный течением; его тело безвольно распласталось, ум померк, искра угасла.

«Кип – мертв!»

В этом было что-то неправильное. Кип – и эта груда мяса… Без его животворящего духа от Кипа остались только гранитный лоб, могучие плечи под стать тягловой лошади да уставившиеся в пространство многоцветные глаза. Это было лишь тело; это не было Кипом.

Тея не слышала ничего, кроме сокрушительного биения собственного сердца, качавшего кровь, словно помпа, словно огромные мехи, раздувающие лесной пожар.

«Кип – мертв?»

Это было невероятно. Но это было так.

«Я его не обняла. Почему я его не обняла? Он вернулся, шатаясь, от самого порога смерти – и заключил меня в объятия, а я застыла как деревянная! Я его отвергла. Почему?

Я не рабыня. Я не рабыня. Я говорю себе это каждый день. Почему?

Потому что я в это не верю! И несмотря на все мои чувства к Кипу – ко всем тем Кипам, которых я в нем знаю, – я не могу его любить, пока я все еще рабыня. Он был моим хозяином, пусть недолго, пусть только на словах. Кип может думать обо мне все, что он хочет, но это неважно; это не имеет значения, пока я остаюсь рабыней в собственных глазах.

Мои линзы помутнели. Мои глаза разбиты.

Я ненавижу быть рабыней, потому что ненавижу то, какой я из-за этого стала; потому что рабство изменило меня, и я не могу измениться обратно за один день. Я не могу ответить Кипу согласием, пусть даже и жажду этого всей душой – поскольку я еще не приняла свою свободу. Не успела.

Почему мне так хочется вступить в Черную гвардию? Потому что это лучшие рабы в мире, с самыми лучшими хозяевами, с разумными правилами, хорошим руководством и хорошим вознаграждением. Однако ими управляют! Отдают приказы. Всегда во всем они должны подчиняться. И что-то во мне жаждет этого… Орхолам, на что это вообще похоже – быть цельной?!»

Тея моргнула, ненавидя себя, до глубины души разочарованная тем, во что превратилась, – и в этот момент ощутила, как будто выходит за пределы своего тела. На протяжении одного удара сердца ей явилось видение: перед ней стояла она сама, только взрослая. Она была, может быть, всего на пару лет старше – но выглядела совершенно иначе. Она стояла, гордо выпрямившись, и казалась высокой, несмотря на тщедушное телосложение; в ее позе была свобода, в глазах – радость, на губах – лукавая улыбка. И она была прекрасна! Не красотой сладострастных изгибов, какая желанна мужчинам, но более светлой, лучистой красотой. Она была полностью состоявшейся женщиной, у