Непосвященная - Селена Ниршева

невесомо, коснулась его висков кончиками пальцев, ощущая пульсацию крови под горячей кожей. А затем погрузила пальцы в его густые, тёмные, пахнущие дымом и чужим страхом волосы. Начала гладить. Медленными, ритмичными, успокаивающими движениями, расчёсывая, слегка царапая ногтями кожу головы там, где знала, что это снимает напряжение.

Через несколько минут, что показались вечностью, его дрожь начала понемногу стихать. Тело, бывшее сжатой, готовой лопнуть пружиной, начало неохотно расслабляться под моими пальцами. Это была победа. Маленькая, хрупкая, но победа.

— Он был… как тень, — тихо, уткнувшись лицом в ткань моей одежды, заговорил он. Его голос был глухим, приглушённым, лишённым всей привычной твёрдости, будто доносился из глубокого колодца. — Забытая, измождённая тень. Ни капли от того дерзкого, вечно болтливого Тераса, который мог словесно заткнуть за пояс кого угодно. Увидев его там, в этой каменной пасти… — он замолчал, и его горло содрогнулось от судорожного сглатывания. — Внутри всё сжалось в ледяной, яростный комок. Хотелось рычать, крушить стены, рвать на клочья тех, кто посмел… Но я не мог. Сила, что до сих пор переполняет меня, не даёт возможности думать, только действовать. Только уничтожать. И лишь сейчас… лишь здесь, рядом с тобой, я могу наконец выдохнуть. И понемногу возвращаться к себе.

Мои пальцы не останавливались, продолжая свой нежный, гипнотический путь, будто вычёсывая из него ту боль, тот ужас.

— А потом пришёл Дорок. Со стражей, — его голос стал жестче, в нём снова зазвенела опасная, отточенная сталь, но теперь в ней слышалась и горечь. — Пришлось выпить ещё зелье. Вторую склянку. Оно… оно горит изнутри. Будто течёт вместо крови расплавленный металл. Заставляет всё кипеть. Мысли становятся острыми, как отточенные лезвия, а магия… магия кричит, рвётся наружу, требует выпустить её, дать ей разрушать.

Он замолчал, и я почувствовала, как по его спине, под моими ладонями, пробежала судорога. Я знала, что сейчас он видит это снова. Ту самую сцену.

— Они обнажили мечи. А я… я просто поднял руки. И тьма… она сама рванула из меня. Без усилия. Без мысли. И я управлял ею. Она просто… выполнила то, чего я хотел в самой глубине. Абсолютно точно. Холодно. Беззвучно. — Он сделал паузу, и в комнате наступила тишина, которую нарушал лишь его сдавленный, прерывистый шёпот. — Их головы… покатились по полу. К его ногам. Терас смотрел на них с таким… с таким чистым, животным ужасом. А я смотрел на Дорока. Я видел врага, но где-то в глубине старался помнить, что он мой брат. Пусть и не по крови. И тогда… я попытался помочь ему. Сосредоточил всю силу, всю ярость внутри себя и… воззвал к тому, что осталось от матери во мне. К её свету. Попытался пробить эту пелену тьмы в нём. Но я не знаю… не знаю, получилось ли. Я просто… пронзил его. Сердце.

Я наклонилась и губами, тёплыми и живыми, коснулась его горячего виска, шепча бессвязные слова утешения, заклинания любви, которых не было слышно, но которые, я надеялась, он чувствовал кожей, душой.

— И этот мальчишка… Карст, — в голосе Кариона снова появилось раздражение, сметающее хрупкое спокойствие. — Я хотел оставить его. Не верю я им. Любой, кто носил их форму, кто дышал этим воздухом предательства… Но Терас… — он с силой, с отчаянием покачал головой у меня на коленях. — Он встал на его защиту. Выпрямился, весь израненный, еле живой, и заявил, что не уйдет без него. Пришлось тащить и его. Ради Тераса. Ради этого взгляда, в котором была мольба.

— Ты всё сделал правильно, — тихо, но очень чётко сказала я, не прекращая гладить его по голове. Каждое слово я вкладывала в кончики пальцев. — Ты спас своего брата. Ты попытался спасти другого. Ты доставил Тераса в безопасное место, рискуя собой. И ты не стал убивать того, кому твой брат дал шанс. Даже через недоверие. Это и есть настоящая сила, Карион. Не та, что бездумно рубит головы, а та, что позволяет остановиться. Проявить милосердие. Сохранить частичку души, когда всё вокруг требует быть монстром.

Он тяжело, с облегчением вздохнул, и наконец его тело полностью обмякло, отдаваясь моим рукам, теплу комнаты и тишине, которой не было в том хаосе. Буря внутри него понемногу утихала, отступая перед усталостью, глубокой, выматывающей, проникающей в кости.

И всё же… Мы оба пьём зелье магов. Оба чувствуем прилив силы, магию, переполняющую наши тела. Но для меня это поток энергии, который я все же могу направить. Для него… это боль. Это раздирающий изнутри шторм, меняющий саму его суть. Почему? Что не так? Что он скрывает, какие глубины своей новой силы не показывает, боясь… боясь чего? Огорчить меня? Или он не хочет принимать себя?

Но сейчас это не было главным. Сейчас главным был он — сломленный, уставший, нуждающийся в покое. Сейчас нужно было быть якорем.

И я была готова сидеть так вечность, пока последняя судорога не покинет его тело, а в глазах не вернётся знакомый, тёплый свет. Готова была стать тишиной, в которой он мог, наконец, забыть о том, какая буря бушует у него внутри.

Глава 41

Воссоединение

***Мира

Сон был тяжёлым и беспокойным, я не столько отдыхала, сколько следила за состоянием Кариона. Я постоянно чувствовала напряжение, исходящее от него. Он всю ночь ворочался, его мышцы — спина, плечи — временами снова каменели в судорожных спазмах, и тихий, почти звериный, заглушённый рык вырывался из его груди.

Постепенно, с первыми лучами, его дыхание стало выравниваться, становиться глубже, размереннее. Он потянулся, и с тихим, хриплым стоном, полным остаточной боли, его веки медленно приподнялись. Глаза были измождёнными, подёрнутыми дымкой бессонной ночи, но в них уже не было той пустоты и дикой, всепоглощающей боли, что сводили моё сердце вчера в ледяной ком. В их знакомой янтарной глубине появилась осознанность, а когда взгляд Кариона нашел моё лицо на подушке рядом, в них вспыхнула крошечная, но такая желанная, такая живая искорка тепла и узнавания.

— Мира… — его голос был низким, хриплым от недосыпа и вчерашнего перенапряжения. Он повернулся ко мне на бок, и его рука потянулась, чтобы коснуться моего лица. Он провел подушечками пальцев по моей щеке, смахивая воображаемую пылинку или, быть может, следы усталости и переживаний, что легли на меня синевой под глазами. Его прикосновение было нежным, будто он боялся раздавить хрупкий