Непосвященная - Селена Ниршева

Спустя минуту, показавшуюся вечностью в этом ужасе, его веки медленно поднялись.

Мы с Карстом инстинктивно отшатнулись. Мой позвоночник ударился о холодную, влажную стену пещеры.

Его глаза… Они были бездонными, абсолютно черными, без малейшего намека на белок или радужку — два совершенных, пустых окна в ничто, в ту самую пустоту, что лежит между звездами. Руки от кистей и до локтей покрыла живая, пульсирующая тьма. Она не просто была на нем — она шевелилась, медленно перетекала, напоминая древнюю, демоническую броню, выкованную в самых глубоких преисподних. Длинные, изогнутые когти на концах пальцев подергивались, источая едва видимую, но ощутимую дымку, от которой воздух вокруг них звенел тонким, противным звуком и, казалось, плавился, искажаясь. Он медленно, с шипящим, словно змеиным, звуком, вдохнул и выдохнул. Воздух вокруг него стал густым и горьким.

И он заговорил. Голос был низким, скрежещущим, будто глыбы гранита перетирались в глубине его изувеченной гортани. Он словно забыл, как формировать слова, вспоминал с трудом.

— Отойдите. За спину. Не мешайте.

Мы оба застыли, парализованные этим голосом, этой формой. Я буквально окаменел, кровь превратилась в лёд в жилах. Ноги Карста дрожали, но будто вросли в каменный пол.

С рычанием нетерпения, коротким и злобным, Карион развернулся и грубо, почти слепо, отпихнул нас за свою спину одной рукой, покрытой этой броней из тьмы. Прикосновение было ледяным, как прикосновение тёмного духа, и обжигающим, как раскаленный металл, одновременно. Мы едва удержались на ногах, спотыкаясь, потеряв равновесие от этой неумолимой силы. И в этот момент, из-за поворота, освещенные дрожащим светом магических шаров, показались они.

Стража. Эльфов десять. Закаленные, безжалостные, с пустыми глазами. И впереди всех — Дорок. Его лицо, когда-то знакомое, было искажено теперь холодной, уверенной жестокостью из ненависти и презрения. Увидев нас, его губы растянулись в предвкушении.

— Карион! — мой голос сорвался на визгливый, панический шепот, полный отчаяния. — Что нам делать? Они все вооружены! Их слишком много!

Неожиданно для меня, Карион гортанно, откуда-то из самой глубины своей искаженной глотки, рассмеялся. Звук был леденящим душу — коротким, сухим, как треск ломающихся костей, и абсолютно лишенным всякой теплоты, всякой тени его прошлого.

— Вам ничего. Я убью их всех.

В его словах не было ни хвастовства, ни сомнения. Только безжалостная констатация факта. Приговор, вынесенный без суда. И тогда я увидел, кого именно его взгляд, эти две черные бездны, выделил из строя. На ком остановился.

— Там же Дорок… — мой собственный голос дрогнул, предательски сдавленный подступающими слезами, сжавшимся горлом. — Оставь его в живых, прошу… Он наш брат… В нём еще может остаться…

В этот миг Дорок обвел нас взглядом. Его глаза были мутными, пустыми, как у давно мертвой рыбы, но в глубине плескалось что-то хищное, нездоровое. Он медленно, оценивающе скользнул взором по мне, по Карсту, взвешивая, словно мясник на рынке, и наконец остановился на Карионе. Его губы растянулись в широкой, безумной ухмылке. Он поднял руку, и стража замерла в идеальной, мертвой дисциплине.

Два брата. Стояли друг против друга в этой подземной гробнице, в свете факелов, отбрасывавших гигантские, пляшущие тени. И буравили друг друга взглядами, в которых плескалась лишь первобытная ненависть и жажда полного уничтожения. В этот миг я усомнился, знал ли я их вообще. Где те мальчишки, что гоняли по двору, спорили из-за пустяков, смеялись до слез? Их не осталось. Передо мной были два чужих, страшных существа, одетые в знакомую плоть.

И Дорок заговорил. Медленно, растягивая слова, явно наслаждаясь моментом, властью.

— Где… ведьма?

Карион ответил тихим, низким, звериным рыком, который зародился где-то в груди и вырвался наружу, заставив по коже побежать леденящие мурашки.

— Не твоего ума дело. Если он у тебя еще остался.

Дорок улыбнулся своей безумной, безрадостной улыбкой, оскалив зубы.

— Я чувствую тьму в тебе. Она… аппетитна. Ты не так далеко ушёл от меня, братец. Присоединяйся. И мы не тронем вас. Миада не желает растрачивать силу впустую. Я пришел за Терасом. Пришло время ему… переродиться. Но и ты, брат, можешь пополнить наши ряды. Иначе мне придется разорвать тебя. И найти ведьму самому.

Карион резко, почти дергано, поднял подбородок. На его губах играла такая же безумная, вызывающая, оскаленная улыбка.

— Ведьмы больше нет, Дорок. Она умерла.

Слова, произнесенные его скрежещущим, чужим голосом, обрушились на меня как удар тарана прямо в грудь. Внутри всё скрутилось в тугой, огненный клубок невыносимой боли, отчаяния и отрицания. Не может быть. Та сильная, неунывающая, вечно ворчащая и одновременно бесконечно добрая ведьма, чьи глаза, несмотря на усталость и горечь, всегда искрились упрямой надеждой и теплом. Которая была нашим якорем в этом сумасшедшем мире. Нашей семьей, которая давала нам надежду.

Я подавился воздухом, подался вперед, превозмогая боль, разрывающую грудь на части.

— Карион! — мой голос сорвался на крик, хриплый, разорванный натянутыми до предела струнами, хриплый от нахлынувших, жгучих слез. — Что ты несешь? Этого не может быть! Она не могла!..

Он, не оборачиваясь, даже не глядя, грубо, с силой, оттолкнул меня назад за свою спину. Я пошатнулся, мир поплыл, темные пятна замелькали перед глазами, но Карст вовремя подхватил меня, обхватив за талию, не давая упасть в эту пропасть горя. Его хватка, хоть и слабая, была сейчас единственной опорой в рушащемся, трещащем по швам мире.

Дорок выдержал этот взгляд, полный леденящей ненависти лишь коротко, презрительно хмыкнул, но в глубине его мутных глаз я на миг увидел тень сомнения, трещину, тут же задавленную волной черной, неистовой злобы.

— Ты лжешь, братец! — он выкрикнул это с внезапной, слюнявой яростью и резким, отрывистым движением руки бросил приказ страже: — Убить их! — он поочередно ткнул пальцем в меня и Карста. — Этого, — он кивнул на Кариона, и в кивке была странная смесь ненависти и жадного любопытства, — оставьте мне. Он мой.

Стража, щелкнув замками ножен с синхронным, зловещим звуком, обнажила мечи. Сталь зазвенела в сыром, спертом воздухе, отражая блики световых шаров. Они двинулись на нас строем, не спеша, их лица искажены были не злобой, а пустой, бездумной решимостью идеальных марионеток, чьи нитки дергала чужая воля.

Карион не сдвинулся с места. Не принял боевой стойки, не сделал ни одного оборонительного жеста. Он стоял расслабленно, почти небрежно, будто ожидал скучных гостей, а не смертельный, неравный бой. Затем он медленно, с пугающей грацией, поднял перед собой обе руки,