Непосвященная - Селена Ниршева

И тьма ожила.

Она не просто полилась — она вырвалась. Могучим, клокочущим, всепоглощающим потоком, абсолютно бесшумным и оттого еще более жутким. Это не было заклинание в привычном понимании. Это была сама материя ночи, первородная тень, сконцентрированная и направленная искаженной волей моего брата. Поток черноты разделился в воздухе на десяток тонких, невероятно точных лезвий — черных, глянцевых и острых, как сама смерть, отточенная веками.

Они пронеслись в воздухе быстрее взгляда, не оставляя следа, не производя ни звука. Не было привычного свиста стали, только тихий, влажный шорох, похожий на падение перезрелых, тяжелых фруктов на землю.

И затем… наступила тишина.

Головы стражников упали. Не скатились, а именно упали, с глухим стуком о камень. Затем покатились. Одна, другая, третья… Беззвучно. Застывшие лица с выражениями вечного, глупого недоумения, пустые глаза, смотрящие в никуда… Они покатились к нашим ногам, оставляя на влажном, темном полу широкие, липкие, алые полосы. Одно из лиц, с еще открытым в немом крике ртом, остановилось прямо передо мной, уткнувшись окровавленной щекой в мои ботинки. Я застыл, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться. Желудок свела такая судорога тошноты, что я сглотнул едкую желчь, горло жгло. Карст резко отвернулся, прижав руку ко рту, его плечи затряслись от подавленных, судорожных рвотных позывов.

Дорок, единственный уцелевший в этом строю обезглавленных статуй, скривил рот в немом, яростном, бессильном рыке.

— Я САМ РАЗОРВУ ВАС НА КУСКИ! — его голос прорвался, хриплый, надорванный, полный лопающейся ярости. И он сорвался с места. Не как воин, а как бешеный зверь, забыв про меч, про тактику — только голыми руками, с когтями, готовыми разрывать.

Но пространство вокруг нас снова взвыло. Оно не просто завибрировало — оно застонало, заглушённо, под чудовищным давлением магии, что исходила уже не жестами, а из самой глубины искаженной души Кариона, из самой его связи с той, кого он назвал своей парой. Воздух гудел, как тысяча натянутых до предела струн, готовый лопнуть и посечь все вокруг. Давление вдавило меня в Карста так, что кости затрещали, стало трудно дышать.

Дорок, почувствовав эту новую, незнакомую, чудовищную угрозу, инстинктивно, на полном скаку, замер на мгновение. Его звериный, затуманенный разум пытался оценить то, что не поддавалось осознанию.

И этого мгновения хватило.

Карион не стал уворачиваться или готовить новый замысловатый удар. Он просто поднял одну руку, все еще покрытую дымящейся тьмой, и нацелил вытянутый палец прямо в центр груди несущегося брата. Слегка склонил голову набок, будто прислушиваясь к тихому шепоту, доносившемуся из самых глубин тьмы внутри него. И его голос прозвучал не громко, но с такой безраздельной властью, что камни под ногами, казалось, затрепетали и присмирели:

— Очнись от оков Миады, Дорок, или умри.

Из его указательного пальца хлынула не просто тьма, а сгусток чистой, концентрированной воли, отчаяния и ярости. Тонкий, как шило, луч абсолютного, всепоглощающего мрака. Он не резал и не разрывал плоть. Он пронзил. Прошел сквозь кожу, сквозь броню одежд, сквозь мышцы и ребра — прямо, безошибочно, в самое сердце Дорока.

Дорок замер на полном ходу. Его тело выгнулось в неестественной, мучительной судороге, застыв в прыжке. Глаза расширились до невероятных пределов, в них отразилась не физическая боль, а невыносимая, всесокрушающая агония разума, души, разрываемой на части. И тогда я увидел. Всего на миг, на одно мучительное мгновение. Пелена безумия, мутная пленка в его глазах, дрогнула, помутнела, и сквозь неё, как сквозь разорвавшиеся кровавые тучи, проглянули знакомые сине-голубые крапинки — осколки того самого брата, которого я знал. В них мелькнуло дикое, непонимающее осознание, запредельный ужас и… странное, леденящее облегчение. Но это длилось лишь долю секунды. Затем свет в этих крапинках погас, и на их место снова опустился тот самый плоский, безжизненный, мертвый взгляд.

Его веки сомкнулись. Он не рухнул вперед, не упал навзничь. Он просто обмяк, как тряпичная кукла, чьи нитки внезапно перерезали, и бесшумно, тяжело осел на пол, в лужу крови своих стражников.

Не было ни секунды на осмысление, на скорбь, на ужас. Карион, не теряя ни мгновения, резко развернулся к нам. Его руки, всё ещё покрытые дымящейся, медленно отступающей тьмой, грубо, почти жестоко, обхватили меня и Карста. Его хватка была железной, неумолимой, пальцы впивались в плоть, обещая синяки.

— ВДОХНИТЕ ГЛУБОКО! — его команда прозвучала коротко и резко.

Я успел сделать один судорожный, полный запаха крови и гнили, глоток воздуха.

Раздался оглушительный хлопок, будто сама реальность разорвалась, и мир провалился в абсолютную, беззвучную, слепящую черным светом пустоту.

Глава 40

Тяжелое бремя

***Мира

Время текло мучительно медленно, и каждая его капля отзывалась ноющей, монотонной болью в висках. Вместе с магами и Ароном мы методично обходили ряды стражников, вливая в пересохшие, посиневшие губы последние капли противоядия. Наши действия были автоматическими, тело двигалось, пока разум витал в кромешной тьме. Торн не помогал, но я бы и не стала просить его принять демонический облик — в таком виде он скорее напугал бы до полусмерти и без того обессилевших стражников. Поэтому он просто следовал за мной неслышной тенью, его молчаливое присутствие, была единственная твердая точка в расплывающемся мире.

Ноги были ватными, готовыми подкоситься в любой миг. А сердце… Сердце сжималось от одной-единственной, навязчивой мысли: Карион там. Один. Во вражеском логове, где каждый камень пропитан ядом, каждый поворот таит засаду, а каждая тень может обернуться монстром. Я физически чувствовала эту пустоту рядом, холодное место, где должно было быть его тепло, его спокойная, уверенная сила.

Я пыталась гнать прочь эти образы, сжимала кулаки до хруста в костяшках, до белизны, впивалась ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить панику. «Он сильный. Невероятно сильный. Он справится. Он должен справиться. Он вернется. Он обещал вернуться ко мне». Но страх — коварный, умный противник. Он не атаковал в лоб, а шептал. Шептал на самое дно души леденящие картины поражения, поражения не в бою, а от предательства, от ловушки, от того самого морока, что уже разъел волю его брата. От этих шёпотов кровь стыла в жилах.

— Мира, ты в порядке? — Голос Арона прозвучал приглушенно. Его рука легла на мое плечо, и я вздрогнула, вынырнув из пучины собственных кошмаров на поверхность этого не менее кошмарного, но реального зала.

Я попыталась улыбнуться, собрать на лице что-то похожее на уверенность, но мышцы не слушались. Получилась