Рассказы 17. Запечатанный мир - Олег Сергеевич Савощик

– О чем же?

– Хочу попробовать что-то еще. Посоветуете? Может, скульптура? Живопись?

Федор Михайлович коротко взглянул на ноутбук с открытой «‎карточкой клиента». Павлу Эдуардовичу вот-вот стукнет восемьдесят, и, добившись в жизни всего, на что рассчитывал, а то и больше, он напоследок решил ломиться в двери, которые еще совсем недавно казались наглухо закрытыми.

«‎У меня не так много времени, чтобы барахтаться в болоте посредственности, собирать навык по крупицам, – сказал он в первую встречу с Федором Михайловичем. – Я мог позволить себе приключения, когда строил бизнес в двухтысячных. Тогда я был на сорок лет моложе. Сейчас мне нужны гарантии».

«‎Никак не уймется на старости лет», – подумал тогда Федор Михайлович, и та же мысль пришла ему в голову сейчас.

– Увы, это невозможно, – ответил он старику. – Мы не знаем, как новый талант приживется поверх уже привитого. Множественный интеллект – штука сложная, и нет никаких гарантий, что вербально-лингвистическая предрасположенность сработается с пространственной… Не буду вас утомлять терминологией, но именно поэтому перед процедурой мы настоятельно рекомендуем клиентам окончательно определиться с выбором.

– Да помню я, но как же…

– Леонардо да Винчи? Уинстон Черчилль? Или кого вы собирались упомянуть? Поверьте, я без всякого усилия назову еще с три десятка личностей, обладающих сразу несколькими выдающимися талантами. Увы, такие встречаются редко, а мы не можем повторить нечто подобное. Открывая один свой секрет, природа всегда подкидывает новый. Тем не менее наша организация будет рада помочь обрести талант художника кому-нибудь из ваших родственников или друзей, кому вы нас порекомендуете. Возможно, ваших дочерей заинтересует?..

Когда за недовольным стариком закрылась дверь, Федор Михайлович спросил:

– Лара, время.

– Аренда офиса еще пятнадцать минут, – отозвался женский голос в наушнике.

Он подтянул ноутбук поближе, коснулся гладких клавиш. Четверти часа хватит дописать отчет, это хорошо.

Правила в организации Федора Михайловича простые, но обязательные: только почасовая аренда офисов, только через поддельный аккаунт и только для личных встреч. В офлайне стало скрыться проще, чем в сети.

Мушки вернулись, полезли на экран, прилипли к буквам. Федор уже почти дописал, когда строчки задрожали, подергиваясь помехами, как в черно-белых кинескопах из далекого детства.

Зажмурился на несколько мгновений.

Дотянулся курсором до облепленной черными точками кнопки «‎сохранить».

Снова зажмурился.

И услышал, как распахнулась дверь кабинета.

Когда открыл глаза, мушки исчезли, а к столу подошли двое. Черные пиджаки, белые рубашки, военная выправка. На таких и костюмы сидят как форма.

– Вы ошиблись помещением, уважаемые.

– Нет, Федор Михайлович, – сказал скуластый, старший в паре и по возрасту, и, судя по тому, как заговорил первым, по званию. – Работа у нас такая – не ошибаться.

И протянул раскрытое удостоверение. Не пластиковую карточку и не экран смартфона с цифровой версией, как у охранных ведомств, не голограмму, как у сотрудников МВД. А старомодное, из балакрона с красной корочкой. Такие удостоверения у сотрудников Комитета государственной безопасности Республики Беларусь не менялись уже почти полвека.

– Федор Михайлович, прибор у вас с собой?

* * *

Второй гэбист, что помоложе, сел за руль, и это непривычное зрелище отозвалось у Федора Михайловича противным зудом между ребрами. Дело в старомодности или у КГБ свои причины сомневаться в беспилотниках?

Самого Федора усадили на заднем сидении рядом с полковником Вороховым. Тот предпочел ограничиться лишь фамилией, а имя-отчество Федор Михайлович в удостоверении прочесть не успел.

– Мне нужно позвонить, – повторил он в третий раз.

Полковник задумчиво крутил в руках черную коробочку с короткой трубкой из белого пластика. Прибор выглядел как примитивный алкотестер.

– Нет.

– Мне нужно, – с нажимом добавил Федор. – Мое руководство заинтересуется, куда я пропал. Поймите, я всего лишь региональный менеджер…

Ворохов демонстративно зевнул. Молодой сосредоточенно вел машину.

– Хорошо. – Федор Михайлович облизнул губы, подбирая слова. Теребил края лежавшей на коленях сумки с ноутбуком. – У меня есть права. И адвокат. Я могу позвонить адвокату?

– Нет.

Полковнику надоело разглядывать прибор, и он спрятал его во внутренний карман пиджака.

– Куда едем хоть, расскажете? – спросил Федор без всякой надежды.

Ворохов посмотрел ему в глаза.

– Где вы их берете?

– Кого?

– Таланты.

Федор Михайлович отвернулся к окну. Если на его вопросы не хотят отвечать, он тоже не будет. Ворохов будто и не ждал ответа, продолжил, рассуждая:

– Да и что это вообще такое – талант? Меня воспитывали, что нужно трудиться, не отлынивать, ставить перед собой задачи, и тогда нет ничего невозможного. А талантом или прикрываются самые удачливые, или оправдываются лентяи.

Федор Михайлович помолчал немного. Сказал:

– Талант – это способность сказать или выразить хорошо там, где бездарность скажет и выразит дурно.

– Завернул, ты, конечно, менеджер, – впервые заговорил водитель. Голос его был низкий, приятный. С таким голосом атмосферные аудиокниги записывать, а не людей в неизвестном направлении увозить.

– Это не я. Это Достоевский.

– Вот, кстати, тезка ваш, – сказал Ворохов. – Все говорят: «‎талант, талант»! А меня еще со школы от него воротит.

Федор Михайлович не ответил. Дальше ехали молча.

Водитель хорошо держался в потоке беспилотников. Ехали без мигалки и спецсигналов. Машина, как успел заметить Федор Михайлович, была совершенно обычной: не слишком дорогой, не самой дешевой, в меру грязной, с неприметными номерами.

И обычность эта, контрастируя с представлениями Федора Михайловича о Госбезопасности, навевала смутную тоску, усиливала зуд под ребрами.

Когда они выехали на проспект, Федор уже догадывался, куда его везут, хоть сердцем и надеялся ошибиться.

Мимо здания КГБ, его бельведера и коринфских колонн ежечасно сплошным потоком проезжают тысячи машин и прогуливаются тысячи пешеходов. Видят лишь фасад. Когда-то его архитектура определила внешний вид всего проспекта.

Попасть во внутренний двор Комитета, к двухэтажному СИЗО, суждено немногим, еще меньше тех, кто приходит сюда по своей воле.

Круглое, ничем с виду не примечательное здание, которое невозможно рассмотреть с улицы, построено по планировке «паноптикум», как большинство тюрем в Штатах, и этим заслужило народное прозвище «‎Американка».

Вывалившись из машины, Федор Михайлович почувствовал предательскую слабость в ногах. С каждым шагом тело его становилось все тяжелее и тяжелее, и колени подгибались под этой ношей. Перед самой дверью молодому гэбисту пришлось даже поддержать его за локоть.

Федор думал о тех поэтах, журналистах и писателях, о всех деятелях культуры и науки, кто не вернулся из застенка «‎Американки» за более чем век ее существования: сначала при большевиках, а после и… Сколько приказов было отдано после?

Думал: «‎Вот оно, воплощение цензуры, выложенное из кирпича, холодное, как провал пистолетного дула».

Федора Михайловича повели по узкой лестнице вниз, где дежурили двое в форме.