Снегурка и контракт на чудо - Аурелия Шедоу

Морозус махнул рукой, и в этом жесте было столько безразличия, что у меня сжалось горло.

— О нём позаботятся как о национальном достоянии. Его способности будут изучены, каталогизированы и… тиражированы. Представьте: тысячи людей смогут ощутить то, что дарите вы. Мы извлечём искру и разожжём от неё управляемый огонь для всех. Это прогресс. Это гуманизм в самом широком смысле.

—Он говорит о добыче,— ледяной шип мысли Хомы вонзился мне в мозг. —Извлечении. Они будут разбирать. Чтобы понять. Они не увидят душу. Они увидят механизм. И сломают его, пытаясь скопировать.

— Я… не товар, — сказала я, и слова казались жалкими перед его монолитной уверенностью. — И он — не механизм.

— Всё — товар, дорогая моя, — поправил он мягко, как учат ребёнка. — Воздух, время, сны. Вопрос лишь в правильной упаковке и позиционировании. Ваш отказ понятен. Это страх нового. Доверьтесь профессионалам. Мы возьмём на себя все риски.

Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было угрозы. Была неизбежность.

— Альтернатива печальна. Налоговый ордер вступит в силу завтра утром. Без нашего покровительства вы не продержитесь и дня. Актив будет изъят в принудительном порядке по статье об опасных нелицензированных артефактах. А вас ждёт дематериализация. Как помеху. Выбор, как видите, между славой и небытием. Разумный человек выберет славу.

Он встал. Кресло испарилось.

— Я даю вам время до заката. На размышление. Не из сентиментальности. Из уважения к коммерческому потенциалу, который ещё нуждается в… огранке.

И тут его взгляд упал на полку, где лежала забытая тряпица от пирога. И на крошечную, засохшую крошку вишни рядом.

— И, кстати, — добавил он с лёгкой, почти отеческой укоризной. — Пирог следователю Фэриану был сильным ходом. Наивным, но сильным. Он, конечно, доложил об этом. Как и положено. Но в следующий раз, если будет следующий раз, используйте более… стандартизированные каналы коммуникации. Личные жесты вносят ненужную эмоциональную погрешность в отчётность.

Он повернулся и вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Давление спало, оставив после себя вакуум и звон в ушах. Я рухнула на табуретку. Хома спрыгнул ко мне на колени, дрожа всем телом.

— Он… знал всё. Каждую деталь. Даже про пирог. Фэриан не просто передал отчёт. Он передал всё.

— Он предложил нам стать… экспонатами, — прошептала я. — Красивыми, богатыми и мёртвыми внутри.

—Хуже. Он предложил тебе стать упаковкой, а мне — стать разобранной на части игрушкой в руках его учёных. Он не враг. Он — логическое завершение этого мира. И он дал срок. До заката.

Дверь скрипнула. Вошёл Вольф. Его лицо было напряжённым, ноздри раздувались.

— Ушёл. От него воняло холодом и… удовлетворением. Как от кота, который нашёл мышиную нору. Что сказал?

— Что у нас есть время до заката. Согласиться на его условия. Или…

— Или нам конец, — закончил Вольф. Он посмотрел на меня. — Ты откажешься.

Это было не вопрос.

— Да.

— Тогда собирайся. Сейчас. Мы уходим. Глубже, в самые гнилые трущобы, куда их стерильные сапоги не ступали.

— А книга? Порталы?

— Это план на месяцы, Снежана! — его голос впервые сорвался на хрип. — А у нас есть часы! Сначала нужно выжить. Потом — думать о побеге.

Он был прав. Я судорожно начала собирать вещи в сумку: книгу, немного еды, свечи. Мешок золота я оставила. Пусть лежит. Памятник той жизни, на которую мы не согласились.

Хома забрался на плечо, цепко впиваясь коготками.

—Бегство. Опять. Но на этот раз… от самого принципа этого мира. Интересно, есть ли место, куда он не дотянется?

Я потушила свечу. Наш «Тёплый угол» погрузился во тьму. Снаружи, в мире Морозуса, ещё светило солнце. Но для нас уже наступала ночь. Самая длинная ночь.

Где-то в своей башне из хрусталя и света, Господин Морозус отдавал распоряжение. Спокойным, деловым тоном.

— Объект «Снегурочка». Вердикт: неперспективен для добровольной кооперации. Перевести в категорию «неликвидный актив с признаками сопротивления». Санкционировать принудительное изъятие по истечении установленного срока. Процедуру провести чисто. Без лишнего шума. Отчёт Фэриана приобщить к делу как доказательство ценности и… потенциальной нестабильности актива.

Он положил трубку и взглянул на город. Где-то там, в язве Туманов, горела крошечная, никчёмная искра. Скоро её погасят. И на её месте возведут красивый, безопасный, коммерчески успешный павильон с той же вывеской. Бизнес есть бизнес.

Глава 15. Нижний мир и черный пиар

Тьма в подвале после угасшей свечи была не просто отсутствием света. Она была густой, вязкой, словно чёрный мёд, заливающий лёгкие. Я стояла, не двигаясь, давая глазам привыкнуть, и слушала. Слушала тяжёлое дыхание Вольфа, тихое посвистывание Хомы у меня на плече и гулкое биение собственного сердца. В ушах всё ещё звенели слова Морозуса:«До заката». Солнце клонилось к горизонту. У нас не было времени на раздумья.

— Всё? — хрипло спросил Вольф из темноты.

Я кивнула, потом, вспомнив, что он не видит, выдавила:

— Да. Только самое необходимое.

В сумке лежали: книга о порталах (самый тяжёлый и самый безнадёжный груз), три самодельных лепёшки, огарок свечи, обрывок верёвки и пустая фляжка. В кармане — ключ, который Грум так и не попросил обратно. И Хома. Мой самый ценный, самый уязвимый груз.

— Тогда пошли. Тихо. За мной.

Вольф растворился в чёрном прямоугольнике двери. Я последовала за ним, спотыкаясь о порог. Снаружи было ненамного светлее. Сизые, гнилые сумерки Туманов окутывали переулок саваном. Воздух, всегда пахнувший озоном и плесенью, теперь казался отравленным — в нём висело предчувствие погони.

Вольф не повёл нас по знакомым улочкам. Он свернул в узкую щель между двумя обваливающимися зданиями — проход, который я всегда принимала за глухой тупик. Оказалось, там была лазейка, прикрытая ржавой железной дверцей, похожей на крышку канализационного люка. Он приподнял её беззвучно, жестом велел мне пролезть первой.

За дверцей начинался не тоннель, а что-то вроде естественной расселины в каменном теле города. Ступеней не было — только скользкие выступы и ржавые скобы, вбитые в стену кто знает, когда и кем. Вниз. Мы спускались вниз, в самое нутро Арканум-Града. Воздух становился гуще, тяжелее, в нём появились новые ноты: запах стоячей воды, ржавого металла и чего-то сладковато-гнилостного, отчего сводило скулы.

Клоака, — пронеслось у меня в голове.

Нет, —мысленно поправил Хома, цепко вцепившись коготками в ткань моего плеча.Это «нижние