Псы Господни 3 - Олег Велесов

в наши повозки, мы с Камышовым Жаком спустили с барбакана последний бочонок вина. Можно было дойти до подвала и взять ещё бочку, но там уже во всю хозяйничали жандармы, а мне не очень хотелось пихаться с ними локтями.

Чучельник оседлал свою лошадку, но садиться в седло не стал, повёл в поводу. Оспаривать наше добро никто больше не пытался, наоборот, Легран, увидев меня, поднял вверх большой палец, потом сказал что-то своему кутилье, и тот догнал нас возле ворот.

— Вот! — бросил он на повозку половину свиной туши.

Камышовый Жак потянулся к ней носом и скривился в добродушной улыбке:

— Копчёная. С перчиком. Будет повкуснее той, что мы у Люневиля запекали, да, капитан? Как же я её проморгал-то? Вроде весь подвал осмотрел.

— Как же, весь, — хихикнул младший Ле Фер. — Как добрался до первой бочки с вином, так возле неё и потерялся.

Братья заржали, Чучельник тоже хмыкнул. Жак пожал плечами:

— Ну уж не совсем потерялся, вышел же потом.

Смех стал громче, но Камышовый Жак на подначки не обижался. Не смотря на внешний облик, добрее его никого в роте не было.

Возле моста нас встретил Буланже и кивнул в сторону реки:

— Лагерь там, капитан.

В указанном направлении уже стояли шалаши, горел костёр, в речке полоскала бельё Сельма, рядом на берегу сидел Погребок и жмурился на солнце.

После боя нас осталось мало — слишком мало, чтоб считаться полноценной ротой. Треть была изранена, остальные едва держались на ногах от усталости, даже пленный выглядел так, словно прошёл с нами через все схватки. Убить его что ли? Имею полное право. Или отпустить? Пусть валит на все четыре стороны. Не факт, что выкуп за него придёт, хотя оговоренные три сотни ливров я уже успел распределить и потратить. Или вообще, продать перекупщикам ливров за пятьдесят. Некоторые маркитанты уже обращались ко мне с этим вопросом.

В средневековье захват пленных с их последующей перепродажей считался нормальной практикой. За её счёт держались бюджеты многих государств, ибо треть выкупа получатель обязан был передать в казну, о чём неоднократно напоминали королевские ордонансы. После битвы при Креси в тысяча триста сорок шестом году англичане выручили за пленных французских рыцарей около трёхсот сорока тысяч ливров. Это пятьдесят шесть с половиной тонн серебра! Я даже представить не смею, сколько подвод понадобилось, чтобы перевести такую кучу денег. А за короля Иоанна II, взятого в плен десятью годами позже в битве при Пуатье, потребовали три миллиона экю, то бишь, девять миллионов ливров — бюджет Англии за двадцать семь лет! Правда, выкуп так и не был выплачен, ибо Иоанн благополучно скончался в Лондоне так и не успев заплатить необходимую сумму.

А я прошу всего-то триста ливров. Этих денег мне сполна хватило бы расплатиться по зарплате, срок которой подходил через неделю, и набрать новых людей, плюс продовольствие, экипировка. Маркитанты драли с наёмников втридорога. Тощая курица, стоившая на рынке в Реймсе два денье, здесь обходилась в пять, а то и в шесть. Брат Стефан пытался закупаться у крестьян напрямую, но получалось не всегда, ибо те же маркитанты перебивали цены. Я знал, конечно, что содержание армии обходится дорого, но никогда не вникал в нюансы, а тут, оказывается, такая канитель, что хочется стать наёмником-одиночкой. Как хорошо было, когда отец Томмазо оставил мне полторы тысячи ливров…

В лагере я первым делом разделся и залез в реку. Вода была чистой, прохладной; я с удовольствием увалился на отмели, щурясь на горячее солнце. Перекатываясь через меня, волны ласково поглаживали кожу, досужие пескари тыкались в ноги. Когда-то в деревне мы ловили их марлей. Брали с Кураевым кусок полтора на полтора и как бредешком черпали по мелкотке, и думать не думали, что станем врагами. В то время нам обоим казалось, что дружба — это навсегда, и никто её порушить не сможет…

— Господин!

Поднимая мириады брызг, ко мне бежал Щенок. Он был радостен, силён и, добежав, плашмя плюхнулся в воду. Поднятой волной меня накрыло с головой. Я задержал дыхание, прикрыл лицо ладонями и попросил, изображая побеждённого:

— Не утопи меня.

— Вас нельзя утопить, господин, — серьёзно ответил Щенок.

— Почему?

— Не знаю, так сказала госпожа Марго.

Я заинтересованно приподнялся на локтях.

— Марго? А что ещё она говорила?

— Только это. На пиру в замке Люневиль господин Ив дю Валь велел слугам поставить на стол большую бочку вина. Шевалье де Шоссо тут же поспорил с капитаном Эпизоном, что способен опустошить эту бочку один. Капитан Эпизон сказал, что тот скорее утонет, чем исполнит сказанное, а господин де Шоссо рассмеялся и заявил, что ни один настоящий мужчина не утонет в бочке с вином, разве что какой-нибудь пёс шелудивый, который не пьёт, а лакает. Это он вас имел в виду, господин Вольгаст.

— Я понял. А при чём здесь Марго?

— Тогда госпожа Марго, она сидела справа от господина дю Валя как почётный гость, сказала, что не встречала ни одного жандарма, который смог бы утопить в вине пса. Все засмеялись, а де Шоссо покраснел. Ему стало обидно. Но требовать объяснений от госпожи Марго он не посмел, да и не нужны были объяснения, потому что все и так поняли, что она тоже говорит о вас. Но смеялись все очень громко, и де Шоссо тоже начал смеяться, чтобы не выглядеть дураком. А когда отсмеялись, госпожа Марго подошла к бочке, зачерпнула из неё кубком и сказала, что хочет выпить за тех, кто в эти минуты не сидит за столом, а штурмует стены замка Брен-сюр-Сей. Видели бы вы лица жандармов! Никто не знал, что дю Валь отправил псов в бой. Де Шоссо первым выкрикнул, что не позволит стае каких-то жалких дворовых шавок забрать себе всю славу победы над лотарингцами, и потребовал отправить его вслед за вами. Остальные тоже начали требовать, кроме Мартина, конечно. Он был бы рад, если вы вдруг умрёте, как и господин дю Валь. Однако господину дю Валю пришлось пойти на уступки своим жандармам и объявить о выступлении.

— И ты был при этом?

— Да, господин. Я прислуживал госпоже Марго за столом, как вы и велели. Она передала мне несколько пирожков с дичью. Такие вкусные! Никогда ничего вкуснее не пробовал. Их готовит личный повар господина дю Валя. Он настоящий мастер своего дела. Родился в Провансе, и у