Псы Господни 3 - Олег Велесов

Тур, падение которых ставило под угрозу королевскую резиденцию в Шиноне, и Пуатье — главный оплот французов на юге. Всё это могло поставить крест на Франции как государстве. Войска у дофина ещё оставались, отряды под управлением Жана Орлеанского, Ла Гира, Жиля де Рэ, герцога Алансонского представляли вполне реальную силу, вот только моральная составляющая валялась на спине и подниматься не хотела.

С приходом Жанны всё изменилось. Дофин поверил обычной деревенской девчонке, снабдил её припасами, выделил людей, и эта маленькая рыжая бестия, бесконечно верующая в бога, сумела разгромить лучшую на тот момент армию Европы. Понятно, что все перечисленные выше французские полководцы ей помогали, но дело в общем-то в том, что именно Жана стала тем моторчиком, который завёл французов и заставил поверить в себя.

Двадцать шестого апреля тысяча четыреста двадцать девятого года Жанна вошла в Орлеан, а уже восьмого мая осада с города была снята. После этого началось триумфальное шествие по долине Луары. Англичане последовательно были выбиты из Жаржо, Мен-сюр-Луар, Божанси и в качестве апофеоза — битва при Пате, короткая, но кровавая и победоносная. Дух французов взлетел до небес, после чего состоялся марш на Реймс. От Орлеана вышли на окраины Бургундии, взяли Труа, Шалон и уже шестнадцатого июля стояли под стенами моего родного Реймса. После непродолжительных переговоров город открыл ворота, а семнадцатого июля состоялась коронация дофина Карла в Реймсском соборе, и он стал наконец-то Карлом VII.

Замечательная история, вот только ничего этого не будет, ибо Николай Львович в декабре прошлого года сжёг Жанну д’Арк на рыночной площади Вокулёра.

А сегодня может и меня… Не сожгут, разумеется, а обезглавят, как отец Томмазо обезглавил всё французское сопротивление. Да, именно так. Хотя мне почему-то казалось, что монсеньор целиком на стороне Франции, и дело тут не в должности и не в зелёной печати с тремя лилиями на непонятном свитке, а в приверженности историческим рамкам. Но он эти рамки раздвинул… Чёрт, так на чьей стороне на самом деле стоит великий инквизитор Франции? При первой наше встрече, когда отец Томмазо открылся мне, он говорил о каких-то людях, принимающих решения, дескать, только они имеют право сажать королей на престолы. Я ещё тогда предположил, что он из числа этих людей, и сейчас присматривается к кандидатам: Филипп Добрый, Генрих V, дофин Карл, Рене Анжуйский… А что если я тоже кандидат? Что если и мне предоставили шанс водрузить корону на голову? Не просто же так отец Томмазо дал мне полторы тысячи ливров и велел собирать отряд. Меня проверяют, смотрят, как проявлю себя. Король должен сочетать в себе дар полководца и талант дипломата, дабы лавировать между различными группировками возле трона и держать их в кулаке. Полководец я пока так себе, хотя определённые успехи на лицо. Дипломат… А что значит быть дипломатом? Ну, наверное, заключать выгодные сделки, обманывать, плести интриги, разбираться в людях, уметь настоять на своём, причём выдавать это так, чтобы противная сторона считала, что именно она заключила выгодную сделку.

Если так, то дипломат из меня ещё хуже, чем полководец, и не потому, что поставил себя на грань выбора между жизнью и честью, а потому что не знаю, как выбираться из этой ситуации. Все, кто встречался по пути, смотрели на меня настороженно, почти как на покойника, похоже, об условиях дю Валя знала не только моя рота. Эпизон, вместо того чтобы обвинить меня в переманивании людей, кивнул ободряюще. Другие тоже кивали и, пристраиваясь позади, шли следом, так что к замку явилась целая толпа наёмников.

Мост был опущен, ворота открыты, в проёме стоял Вассер.

— Куда прёте? Кто вас звал? Назад! Назад я сказал! А ты, Сенеген… — он с глумливой ухмылкой осмотрел меня, буланого и кивнул. — Можешь проходить.

Копыта буланого зацокали по настилу моста. Сопровождение застыло, и только Щенок и Хруст продолжили идти.

— У меня чё, голос сегодня тихий? — снова взъярился экюйе и поднял глаза к небу. — Господи, почему меня никто не слышит? Я говорю, а им уши будто воском залили. Прошу, сделай так, чтоб они навсегда оглохли, ибо уши им всё равно не нужны.

Я остановился и сказал твёрдо:

— Они идут со мной.

— Я сказал…

— Мне плевать, что ты сказал. Они идут со мной, или мы все возвращаемся.

Вассер раздул ноздри. Вряд ли у него был чёткий приказ никого со мной не впускать, просто пытался продемонстрировать свою власть. Моя твёрдость немножечко его приземлила.

— Ладно, двоим можно, — снисходительно проговорил он и кивнул. — Следуй за мной.

Во двор набилось достаточно жандармов. В основном это были рыцари, экюйе, лишь несколько сержантов, в том числе Легран. Ну и Мартин, куда ж без него. Для всех места не хватило, многие разместились на боевом ходу и на открытых площадках башен. Очень хотели посмотреть, как будут унижать главного пса.

Возле донжона дюжина кутилье одетых в сюрко с цветами герба дю Валя очертили небольшую площадку, к ней меня и провёл Вассер. Сам он отошёл к дверям, встал привалившись спиной к стене. В окне на втором этаже мелькнуло лицо. Ну всё, жертва явилась, сейчас будет выход особо важной персоны.

Однако ждать выхода пришлось минут двадцать. Дю Валь не торопился, затягивая начало. Как это предсказуемо. Наконец скрипнули петли, дверь открылась. Ив дю Валь вышел первым, за ним Марго и Наина. Обе в узких платьях со шнуровкой на груди и драпировкой на юбках. У Марго синего цвета, у Наины фиолетового. Увидеть их в женских одеждах для меня было маленьким шоком. Они всегда представали либо в мужском костюме, либо в монашеской рясе. А платья — что-то новое в их гардеробе, более того, платья были дорогие, из бархата, на плечи небрежно накинуты пенулы с меховой оторочкой. Стоила эта красота не на много дешевле рыцарского доспеха и носилось с таким же изяществом и лёгкостью. В общем, госпожа и её статс-дама.

Дю Валь вышел вперёд, Марго встала справа, Наина за её спиной. За баннеретом пристроился де Шоссо. Вот все и в сборе, пора начинать спектакль.

Первый акт начался, но главный герой молчал.

— Ты хочешь что-то сказать, Сенеген, — как бы напомнил мне баннерет.

Я продолжал молчать.

— Ты хочешь что-то сказать! — повторил дю Валь громче и настойчивей.

Дальше молчать было уже неправильно и могло быть расценено зрителями как страх.

— Да, хочу сказать, — кивнул я. — Хочу