Псы Господни 3 - Олег Велесов

Это было не то, что все хотели услышать. Толпа загудела, Вассер свёл брови, дю Валь закусил губу.

— Вот как? Можешь доказать это?

— Я могу доказать! — воскликнул вдруг Щенок. Его голосок прозвенел как маленький колокольчик и притянул внимание всего двора. — Я знаю, это конь господина Вольгаста, он добыл его в честном бою!

Дю Валь указал на мальчишку небрежным жестом:

— Кто это?

— Я паж… — начал было Щенок, но я поднял руку, останавливая его порыв. Хватить, он уже влез в разговор взрослых без спросу.

— Это мой паж.

— Паж? Но ты не рыцарь.

— Ну, многие из тех, кого опоясали мечом и влепили подзатыльник, рыцарями так и не стали.

Жандармы неодобрительно заворчали, однако дю Валь неожиданно поддержал меня.

— Согласен. Хочу только добавить, что многие из тех, кого до сих пор не опоясали мечом, ведут себя как истинные рыцари.

На этот раз жандармы заворчали одобрительно. Я усмехнулся: молодец. Взял мою фразу, переиначил, и получилось, что я только что оскорбил всех присутствующих, а он похвалил. Молодец. Если до этого момента кто-то и поглядывал на меня с пониманием, то теперь все симпатии целиком перешли на сторону баннерета.

Но как бы там ни было, а вставать на колени я всё равно не собирался. Что он там надумал со мной сделать? Повесить? Не получится. Четвертовать, колесовать, разорвать конями? Но я никого не предавал, на короля не покушался, фальшивую монету не чеканил. Ладно, способ казни не важен. Как бы он меня не убил, а ответ держать придётся. И не абы перед кем, а перед великим инквизитором Франции. История про конокрада не прокатит, о буланом отец Томмазо знает, да и Марго всё видит, не слепая. Бургундца накажут, обязательно, и даже герцог Филипп не спасёт своего любимчика. Жаль только, что я этого не увижу.

— Тебе есть ещё что сказать в свою защиту, Сенеген?

Я развёл руками.

— Только то, что я не виновен.

— Ясно. Вассер, ты знаешь, что делать.

Экюйе ухмыльнулся, дал знак кутилье, и те одновременно шагнули ко мне.

— Не торопитесь, — спокойным голосом проговорила Марго.

Всё это время я намеренно не смотрел на неё. Я уже говорил, что вмешивать женщину в драку двух мужчин поступок не мужской, и менее всего мне хотелось сейчас, чтобы Марго что-либо говорила в мою пользу. Но разве может кто-то запретить женщине говорить?

И Марго сказала:

— Вы трус, дю Валь.

Баннерет побледнел. Сила женщины в её слабости, а культ Прекрасной Дамы защищает лучше любых доспехов, поэтому единственное, на что у него хватило слов, это произнести медленно:

— Маргарита, вы не правы…

— Вы трус, — спокойно повторила Марго. На её лице не дёрнулась ни одна струнка, взгляд оставался холодным. — Вы прекрасно знаете, что этот конь принадлежит Сенегену, ибо неоднократно видели его верхом. И та свора подлецов, что вас окружают, видели тоже. Но молчат. Шевалье, — обратилась она к де Шоссо. — Вы такой же трус, как и ваш хозяин. Не ожидала от вас подобного. Я всегда считала, что вы один из немногих дворян Бургундии, для кого понятие рыцарская честь не является пустым звуком. Видимо, ошиблась. И вы, господа жандармы. Все вы тоже не рыцари, — она снова повернулась к дю Валю. — Вы не только трус, вы полное ничтожество. Вы решили избавится от соперника, обвинив его в краже собственного коня. Вы действительно думаете, что вам это поможет?

Марго подхватила юбку и вернулась в донжон.

Все, кто стоял во дворе, хранили молчание. Выражения лиц такие, будто их кипятком облили, и они теперь стоят обтекают. Молодая женщина — девчонка! — каждого из них сунула мордой в собственные каки. Они пришли показать силу, а показали подлость. Да уж, для всех любителей рыцарского кодекса это плевок в лицо. Одно дело рассуждать о справедливости, и совсем другое её осуществлять.

Не говоря ни слова, я развернулся и двинулся назад к воротам, и никто не посмел меня остановить.

Когда переходили мост, увидели выезжающих из леса всадников. Впереди знаменосец, за ним рыцарский отряд. Прогудел боевой рог, и отряд с шага перешёл на рысь.

Я окликнул Щенка.

— Покрутись тут, малыш, посмотри, кто это к нам пожаловал.

— Да, господин.

Мальчишка растворился в толпе, а я продолжил продираться к нашему лагерю.

В роте меня встретили не вот чтобы радостно, но довольные ухмылки на лицах присутствовали. Наёмники скупы на эмоции, особенно на положительные. Радость в них клокочет исключительно при виде вина и доступных женщин, и денег, разумеется. Буланже взмахнул рукой, братья Ле Фер дружно закивали. Камышовый Жак запекал над костром утку, нанизав её на палку. Горячий жир капал на угли и шипел, распространяя по округе аромат жареного мяса.

— Хорошо выглядите, капитан, — хмыкнул он. — Можно сказать: живым! — и заржал.

С чувством юмора у него всегда было странно, но в остальном упрекнуть нечем.

— Вкусно пахнет, — кивнул я на утку. — У кого украл?

— Что вы, капитан. Воровство есть великий грех. Мне не верите, спросите у брата Стефана, он в таких вещах разбирается. А эту вкуснятину подстрелил Толстяк Ник специально для вас. Он, значит, подстрелил, я запёк, а вы съедите, — и протянул жаркое мне. — На здоровье, капитан.

Я взял. Вблизи утка выглядела ещё вкуснее. Только уж слишком горячая, надо дать остыть.

— А что ещё за Толстяк Ник? Вроде бы нет у нас стрелка с таким именем.

— Он из тех, к кому вы вчера подходили. Ну, помните, нанять хотели? Пришли час назад, принесли утку, вроде как угостили. Сейчас с келарем договор составляют.

— И много их?

— Много. Я в счёте не силён, капитан, вы же знаете, но скажу, что пальцев на руках пересчитать не хватит. И на ногах тоже. И ещё в одном месте, если вы понимаете, о чём я, — Жак хихикнул.

Я оторвал от утки ножку, остальное отдал ему.

— Получается, утка для всех, раз угостили. Забирай. Постарайтесь поделить поровну.

— Не получится поровну, капитан, слишком уж дичь мелковата. Отдам я её Сельме, а? Если вы не против, конечно.

— Для Сельмы всё самое лучшее,