Псы Господни 3 - Олег Велесов

империи, и теперь пришло время нанести главный удар. Но куда? Несмотря на потерю некоторых городов, армия Рене оставалась вполне боеспособной и, по слухам, превышала нашу примерно на треть. Вряд ли такое преимущество можно считать фатальным, достаточно вспомнить битвы при Обероше, Креси и Азенкуре, в которых французы имея численное превосходство более чем в два и даже три раза, потерпели сокрушительные поражения. Но как бы там ни было, осторожность не повредит. По тем же слухам, император Сигизмунд был очень недоволен действиями де Водемона, отдавая свои симпатии Изабелле и Рене. Это следовало учитывать, ибо расстроенный император мог собрать такие силы, с которыми нам трудно будет тягаться.

Впрочем, об этом не моя голова болеть должна. Меня, конечно, на военный совет позвали, вот только мнением вряд ли поинтересуются. Для больших начальников я статист, призванный обеспечить мероприятию массовость, всё остальное танцы с препятствием.

После обеда я устроил для роты небольшой фехтовальный турнир по олимпийской системе. Надо было посмотреть, что представляют из себя новички. В полуфинал из старого состава вышел только Камышовый Жак, да и то благодаря лишь росту и силе. Из оружия он предпочитал щит и топор, причём топор с утяжелённым обухом, чтоб удар получался крепче. И он получался. Против него вышел тот самый Грим, человек-зло. Поединок между ними получился короткий. Жак попытался сбить противника толчком, используя инерцию и вес. Грим просто шагнул в сторону, пропуская Жака мимо себя, и от души приложился плоской стороной меча по его спине. Хруст засчитал победу Гриму. Жак воспротивился.

— Не справедливо! — прогудел он. — Эй, сержант, давай заново. Хруст, слышь? Давай ещё раз! Он увернулся, так нельзя. Чернобородый, иди сюда, я тебя в узел свяжу!

Грим был не против повторить поединок. Фехтование давалось ему легко, после нескольких поединков он дышал ровно, словно всё это время сидел в тени под кустом. Движения, переход из одной стойки в другую выдавали мастерство. Точно могу сказать, что занимался он много и долго, и у хороших учителей. Но откуда у простого наёмника время и деньги на такие занятия? Или он не простой?

Надо приглядеться к нему повнимательней. А пока я махнул рукой:

— Отставить. Победа за Гримом.

— Капитан, ну вы же видели, он увернулся!

— А кто тебе сказал, что уворачиваться нельзя? Если в бою противник так же увернётся, ты тоже ему скажешь, что это не честно, и попросишь подставить левую щёку?

— Он ничего не сможет сказать, — хмыкнул Грим. — Покойники не разговаривают.

— Мы сейчас посмотрим, кто разговаривать не сможет! — потянулся к нему Жак.

Я удержал его.

— Стоять! Жак, мне сколько раз надо повторить, что поединок завершён?

— Одного раза достаточно, капитан.

— Ну так он закончен, и ты в нём проиграл. Хочешь реванша, дождись следующей тренировки.

Камышовый Жак с пыхтением отступил. В сторону Грима он не смотрел, но не забывал бухтеть под нос, дескать, в следующий раз он задаст этому чернобородому. Однако если кто кому и задаст, то это чернобородый Жаку. Голову даю на отсечение, что Грим не показал и половины своих умений. В финальном поединке, понимая, что я наблюдаю за ним, он намеренно пропустил удар и проиграл. Поймал мой взгляд, усмехнулся и пошёл умываться.

— Хруст, — окликнул я сержанта.

— Да, господин?

— Что скажешь про Грима?

— Что сказать? Не знаю пока, разве что… Неприятный. Посмотрим, что дальше будет.

Точно — неприятный. Эта неприятность сочилась из него как гной, меня от неё подташнивало. Хотелось взять что-то обеззараживающее, хлорку, например, чтоб засыпать его с головой. Пусть продезинфицируется.

Ко времени начала вечерней службы, то бишь к шести часам вечера, я отправился в замок. Разумеется, пешком, и не потому, что идти было недалеко, а дабы не дразнить гусей. Дай бог, дю Валь малость поуспокоился, а если я прибуду верхом на буланом, то топот его копыть по земле прозвучит громче пощёчины.

Перед донжоном стоял Эпизон, скрестив руки на груди и в раздражении поглядывая на закрытую дверь. От жандармов прибыли только де Шоссо и двое рыцарей-башелье. Один из них Мартин — кто бы сомневался — второй тот самый светловолосый мужчина, с которым я учился в университете. Имя его внезапно всплыло в памяти: шевалье де Ламбре. Родом он был из Осера, это где-то в Бургундии, и именно с ним я бегал по Парижу с воплями: «бей французов» и «да здравствует король Генрих Французский»!

Мы обменялись приветственными кивками, но подходить он не стал. Де Шоссо сделал вид, что не заметил моего прихода, и только Эпизон хмыкнул:

— А чё пешком? Копыта стёрлись? — и рассмеялся.

— Сено закончилось.

— Потерпи, скоро полную кормушку навалят.

Дверь открылась, выглянул Вассер, споткнулся об меня взглядом и проговорил глухо:

— Проходим.

Первым зашёл де Шоссо, за ним башелье. Мы с Эпизоном местничать не стали, куда нам с посконным рылом в суконный ряд. Поднялись на второй этаж и скромно встали у входа. Людей собралось не много, заметно меньше, чем на совете в Меонкуре, зато обстановка схожая: стол, камин, свечи в канделябрах. Возле стола дю Валь разговаривал с невысокого роста мужчиной лет тридцати. Судя по богатому костюму и перстням на пальцах это и был граф Антуан де Водемон, сир де Жуанвиль и чего-то там ещё. Лицо пухлое, волосы прямые чёрные. Он не производил впечатление великого воина, но я уже неоднократно убеждался, что внешность обманчива. Взять того же Рене Анжуйского. На вид милый юноша, добрые глаза, открытая улыбка, но в свои двадцать уже взял три приза на турнирах и, говорят, неплохо проявил себя при Монтаржи. Так что неважно, как человек выглядит, важно, на что он способен.

По другую сторону стола стояли два бургундских маршала: сеньор де Тулонжон и Антуан де Вержи. Оба в годах и оба с огромным опытом ведения боевых действий. То, что герцог Бургундии прислал Водемону сразу трёх своих лучших военачальников, красноречивее любых слов говорило, что борьба за лотарингское наследство для Филиппа имела политический подтекст, что в очередной раз подтверждало мою версию о союзе Бургундии и Лотарингии против Франции.

Возле камина горбился наш начальник артиллерии Жан Дюпон. Пожалуй, из всех присутствующих в этом зале ему было неуютнее всего, и, может быть, поэтому он старался выглядеть незаметно. Мы с Эпизоном хоть какие-никакие, но дворяне, нас шпыняют, на нас огрызаются, однако сильно стараются не задевать, ибо имеем