1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Я налил. Кофе был горячий, крепкий, горький. Оладьи — тёплые, с хрустящей корочкой. Я ел и пил молча, и Катарина молчала, глядя в окно на канал, где туман почти рассеялся и баржи плыли по солнечной воде.

И вдруг я понял, чего мне хотелось на самом деле — простой, обычной, человеческой жизни. Сидеть в кресле, есть хлеб с маслом, пить кофе, смотреть, как женщина задумчиво глядит в окно. Чтобы не нужно было ничего просчитывать. Не ждать удара в спину. Чтобы Хагенхорн, ван дер Берг, Жан из Роттердама, мадам Арманьяк — все они остались за этой дверью, на улице, в другом мире.

Я посмотрел на Катарину. Она перехватила мой взгляд и чуть приподняла бровь.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто спасибо.

Она кивнула, принимая благодарность, и снова отвернулась к окну. Иногда молчание лучше любых слов. Особенно когда слова могут всё испортить.

Жизнь шла своим чередом. Я сидел в кресле, пил кофе, ел оладьи с маслом и сахарной пудрой и чувствовал, как холод потихоньку уходит. Не до конца, такие вещи не проходят за один раз. Но достаточно, чтобы вспомнить, что я вообще-то живой человек, а не пешка в шпионской мелодраме.

Глава 7

Я проснулся от запаха кофе и открыл глаза. Потолок был не мой. Белёный, с деревянными балками, на одной из них — трещина, похожая на карту незнакомой реки. Окно — не моё, больше, с видом на канал, где солнце уже золотило воду, разгоняя остатки утреннего тумана.

Я повернул голову. Подушка рядом была пуста, на ней лежал светлый волосок — длинный, чуть вьющийся. Я взял его, покрутил в пальцах и улыбнулся.

Вчера. Я закрыл глаза и попытался восстановить цепочку. Хагенхорн. Полынь на улице. Львиная голова. Оладьи с корицей. А потом… Я не думал о том, что будет завтра. Я вообще ни о чём не думал, впервые за долгое время.

— Проснулся?

Голос раздался от двери. Катарина стояла на пороге спальни с чашкой кофе в руках. На ней была мужская рубашка — слишком широкая в плечах, явно оставшаяся от покойного капитана. Рукава закатаны до локтей, ворот распахнут, волосы распущены и падают на плечи светлыми волнами. Солнце из окна подсвечивало их изнутри, делая похожими на расплавленное золото.

— Доброе утро, — сказал я. Голос был хриплым со сна.

Она подошла, села на край кровати, протянула мне чашку.

— Который час?

— Скоро восемь, — ответила она спокойно. — Но ты никуда не пойдёшь.

— В смысле?

— В прямом, — она взяла мою свободную руку, переплела свои пальцы с моими. — Хочу, чтобы ты побыл со мной. Хотя бы до обеда.

Я смотрел на неё. На её спокойное лицо, на серьёзные серые глаза, на рубашку покойного мужа, которая делала её одновременно и уязвимой, и сильной.

Она отпустила мою руку, встала, подошла к окну. Солнце обливало её светом, и рубашка просвечивала, рисуя силуэт.

Я отставил чашку на тумбочку. Встал, подошёл к ней. Обнял со спины, уткнулся лицом в её волосы, они пахли лавандой и сном. Она рассмеялась тихо, прижалась спиной к моей груди.

— Иди умойся. Я сделаю ещё оладьев. И ни слова про дела до полудня.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время, настоящей, дурацкой, счастливой улыбкой.

— Договорились.

Я пошёл умываться. Вода в кувшине была холодной, но я этого почти не почувствовал. За стеной звякала посуда, шипело масло на сковороде, и пахло корицей. Катарина напевала что-то тихое, пока возилась у печи.

Я вышел из-за перегородки, мокрый, взлохмаченный. Она оглянулась через плечо, усмехнулась.

— Красавец.

— Сам знаю.

Она швырнула в меня полотенцем. Я поймал. Сел за стол, где уже стояли чашки, масло, сахарная пудра в ситечке.

— Насыпай сам, — сказала она. — А то я слишком много кладу.

Я взял ситечко, посыпал оладьи. Белая пудра оседала на золотистой корочке, таяла, превращалась в сладкую глазурь.

— Катарина, — сказал я.

— М?

Она поставила сковороду на подставку, подошла, села ко мне на колени, обняла за шею.

Я вышел от Катарины около полудня. Солнце пробило туман, и канал блестел так ярко, что глаза резало. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Как дурак. Хорошо, что никто не видит.

К конторе Жака на Брейстрат я подходил без четверти час. Опаздывал часа на четыре, если считать с восьми утра, когда должен был явиться лейтенант Восс. Впрочем, после вчерашнего мне было всё равно. Почти.

Я толкнул дверь и вошёл. В конторе было тихо. Жак сидел за своим столом, развалившись в кресле, и делал вид, что читает какие-то бумаги. Увидев меня, он поднял бровь и едва заметно кивнул в угол. Я посмотрел туда.

В углу, за новым столом сидел человек. Лет тридцати, невзрачный до полной незапоминаемости. Русые волосы, серые глаза, серая куртка, никаких особых примет. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и смотрел прямо перед собой. Не на меня. Не на Жака. Просто в пространство. Лейтенант Восс.

Я перевёл взгляд на Жака. Тот пожал плечами с таким выражением, будто хотел сказать — «business as usual». И снова уткнулся в бумаги.

— Здравствуйте, местер Восс, — поздоровался я.

— Приветствую, местер де Монферра, — отозвался он, коротко взглянув на меня, и снова уставился в никуда.

Я подошёл к своему столу, сел, разложил бумаги. Краем глаза я следил за Воссом. Он не шевелился. Вообще. Сидел, как статуя. Только его грудь поднималась и опускалась, выдавая, что он всё-таки живой.

Я достал сводки, принялся просматривать. Цифры плясали перед глазами, но я заставлял себя вникать. Восс сидел молча. Прошло полчаса. Я перечитал одни и те же цифры раз пять, пока не понял, что просто тупо пялюсь в бумагу. Поднял голову, посмотрел в угол.

Восс сидел в той же позе. И смотрел теперь прямо на меня. Я встретил его взгляд. Серые глаза, совершенно пустые. Не враждебные, не доброжелательные, не оценивающие. Пустые. Как у человека, который смотрит на мебель.

Я кивнул ему. Он так же коротко улыбнулся в ответ. И просто продолжал смотреть.

— Местер Восс, — сказал я. — Кофе хотите?

— Благодарю, местер де Монферра, — ответил он. — Надеюсь, я вас не очень стесняю?

— Да нет, что вы. Всё в порядке. Сейчас заварю, — я встал из-за своего стола и отправился в соседнюю комнату, где было нечто вроде небольшой кухни с печкой.

Вскоре кофе был готов, я отнёс кружку Воссу, ещё одну Жаку, налил