1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

себе и вернулся к бумагам. Ничего особенного. Просто человек сидит в углу. Просто смотрит. Просто делает свою работу. В конце концов, мы к этому готовились. Жак будет улыбаться, кланяться, показывать всё, что попросят. Восс будет читать коммерческие письма, счета, любовные записки. Нам всё равно, главное — не болтать лишнего.

Я углубился в цифры. Через час я забыл, что Восс существует. Он сидел в углу, как пустое место. Не кашлял, не шуршал, не скрипел стулом. Только иногда я ловил на себе его взгляд. Похоже, что этот Восс был ничем. Пустотой. И в этой пустоте было что-то пострашнее любого монстра. Потому что пустоту нельзя обмануть. Пустота просто смотрит и запоминает. Я вдруг понял, что Восс будет нашей самой большой проблемой. Не потому, что он умён или жесток. А потому, что с ним невозможно играть в игры. Игры предполагают наличие игрока.

Прошло ещё около часа. Жак делал вид, что работает, я делал вид, что читаю сводки, Восс делал вид, что его нет. Иногда я ловил на себе его пустой взгляд, и внутри всё на миг сжималось, но я научился это игнорировать. В комнате было тихо, только перо Жака скрипело по бумаге, да где-то на улице кричали чайки. Солнце уже поднялось выше и теперь било прямо в окно, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. От этого света уставали глаза, но я заставлял себя смотреть в цифры.

Дверь открылась.

Я поднял голову и сразу отметил — вошедший был не из тех, кто ходит по таким конторам каждый день. Лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой, которая делала его похожим на бюргера с портрета. Одет он был дорого, но без крикливости — тёмно-серый камзол из хорошего сукна, серебряная пряжка на шляпе, которую он держал в руке, перчатки из мягкой кожи, трость. Такие вещи не носят напоказ. Их носят люди, привыкшие к качеству. Он оглядел комнату медленно, с достоинством. Взгляд его скользнул по Воссу — тот даже не шелохнулся, будто его не существовало, — задержался на мне, потом на Жаке. Поздоровался со всеми сразу коротким кивком головы, чуть наклонив её.

— Местер Левассёр? — спросил он.

Говорил он по-голландски чисто, но с той неуловимой интонацией, которую я узнал бы из сотни. Мягкое «р», чуть приподнятый тон в конце фразы — так говорят французы, даже когда стараются говорить правильно. Южанин, скорее всего, точнее определить я не мог.

— Он самый, — Жак мгновенно включил свою дежурную улыбку, отложил перо и привстал. — Чем могу служить, местер?

— Мне нужно отправить письмо в Роттердам. Срочно. Говорят, у вас есть возможность быстрой пересылки.

— Есть, есть, — Жак закивал, доставая из ящика чистый бланк и перо. — Именно этим мы и занимаемся. Три гульдена. Оплата сейчас. Через два часа ваше письмо будет на месте.

Мужчина кивнул. Достал из внутреннего кармана сложенный лист, исписанный мелким, убористым почерком. Бумага была хорошая, плотная, с вензелем на уголке. Жак взял её осторожно, пробежал глазами адрес, кивнул.

— Адрес — Роттердам, улица Бинненвег, дом семнадцать, местеру Корнелису ван дер Мееру. Всё верно?

— Да.

Жак принялся оформлять бумаги — расписку, квитанцию, запись в журнал. Перо скрипело, чернила поблескивали в свете окна. Мужчина стоял, терпеливо ожидая, положив руку на набалдашник трости, но я чувствовал, что он меня разглядывает. Не нагло, не вызывающе — просто изучающе, как разглядывают незнакомца, который кажется смутно знакомым.

Я поднял глаза. Встретился с ним взглядом. В его глазах было что-то странное — не узнавание, а скорее припоминание, попытка нащупать ниточку в памяти. Он смотрел на моё лицо, на мои руки, на то, как я сижу, и я видел, как морщится его лоб под шапкой седых волос.

— Простите, — сказал он вдруг по-французски. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но говорил он чисто, без запинки. — Мы с вами не встречались раньше?

Я замер. Французский в Амстердаме слышишь нечасто. А когда слышишь от незнакомого человека, да ещё обращённый к тебе лично, это всегда что-то значит. У меня возникло странное ощущение, как от занозы, которую не замечаешь, пока не надавишь — вроде бы ничего особенного, но что-то не так. Воздух в комнате вдруг стал плотнее. Я почувствовал, как на моем виске забилась жилка.

— Возможно, — ответил я на том же языке, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, да, конечно, — он улыбнулся, и улыбка была извиняющейся, даже немного смущённой. — Простите старика. Память уже не та. Годы, знаете ли. Но вы очень похожи на одного человека. Из Парижа. Де Монферра, это я помню точно. А вот имя… Его звали Жан? Или нет… Подождите…

Он наморщил лоб, прикрыл глаза, пытаясь вспомнить. А у меня внутри всё оборвалось. Де Монферра. Этот человек знает «настоящего» де Монферра? Я сжал пальцы на подлокотнике кресла. Дерево было тёплым от солнца, но мне вдруг стало холодно. Холод пошёл откуда-то изнутри, из живота, и растёкся по груди, по рукам. Я смотрел на этого человека, на его доброе, интеллигентное лицо, на его попытки вспомнить, сидел молча, вцепившись в кресло, и ждал, словно оглашения приговора.

— Нет, точно не вспомню.

— Вы ошиблись, — сказал я наконец. Мой голос прозвучал глухо, почти чужим. — Меня зовут Бертран де Монферра. И других Монферра я не знаю.

— Возможно, возможно, — мужчина пожал плечами, разводя руками. — Старость, знаете ли. Бывает, и лица путаю, и имена. Простите, если побеспокоил.

Жак протянул ему квитанцию. Мужчина расплатился — вынул из кошелька три гульдена, серебряные, звонкие, положил на стол, — кивнул нам обоим и вышел. Дверь закрылась с мягким стуком. Его шаги затихли на лестнице.

Я сидел, глядя в одну точку. В голове, словно перфоратор за стеной, бился вопрос — что это за мужик? Если он знает какого-то де Монферра, то какие могут быть последствия? Или это просто ошибка?

— Ты чего? — спросил Жак. Он смотрел на меня с недоумением, даже с тревогой. — Побледнел весь как мел. Что случилось?

— Ничего, — ответил я. Голос всё ещё звучал глухо. — Душновато здесь. Выйду подышать.

Я встал, чуть не опрокинув стул, и вышел на улицу. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Солнце слепило даже сквозь веки. В лицо дул ветер с канала, пахло водой, рыбой и полынью. Я сделал глубокий вдох, потом ещё один. Сердце колотилось где-то в горле.

Я открыл глаза. По каналу плыла баржа, гружённая бочками. Обычный день. Обычные люди. А у меня сейчас словно земля ушла из-под ног.

Я вернулся в контору через десять минут.