1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— Три гульдена, — довольно сказал Жак, постучав пальцем по столу. — Хороший день. Если так пойдёт, скоро разбогатеем.

— Жак, — сказал я, садясь на своё место. — Ты записал его имя?

— Кого? — Жак поднял глаза.

— Этого человека. Который отправлял письмо.

— А, да. Сейчас, — Жак начал рыться в бумагах, перебирая квитанции.

— Пьер Дюбуа, — раздался спокойный, ровный голос из угла. — Купец из Лиона, временно проживает в Амстердаме по торговым делам.

Я вздрогнул. Восс смотрел на меня, держа в руках письмо Дюбуа. Он читал его. Конечно, он читал. Это его работа.

— Адрес в Роттердаме, — продолжил Восс, — дом семнадцать по улице Бинненвег, получатель Корнелис ван дер Меер. В письме речь идёт о поставке сукна. Ничего интересного, — он помолчал. — Что-то случилось, местер де Монферра?

— Ничего, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто интересно. Лицо показалось знакомым.

Восс кивнул и снова уставился в стену. Письмо он положил на стол перед собой.

Я сел за свой стол и занялся бумагами. Цифры и слова прыгали перед глазами, расплывались, не желая складываться в строки. Пьер Дюбуа. Купец из Лиона. Француз. Он знал меня по Парижу. Или не меня, а какого-то Жана де Монферра. Или это была просто ошибка. Но внутри сидел холодок. Тот самый, который я почувствовал вчера, когда Хагенхорн смотрел на меня своими безразличными глазами. Только теперь холодок был другим — не страхом перед смертью, а страхом перед неизвестностью.

Кем я был до Амстердама? Я знал немного. Гугенот. Нищий шевалье из Лимузена. Всё, больше я не знал ничего. Я всегда считал это нормальным. Прошлое — оно и есть прошлое. Зачем о нём думать, когда нужно выживать здесь и сейчас? Прошлое — это роскошь для тех, у кого есть настоящее. Но сейчас, после слов этого Дюбуа, я вдруг понял, что не знаю о себе почти ничего. И это было страшнее, чем все Хагенхорны вместе взятые.

Остаток дня прошёл как в бреду. Я смотрел на бумаги, кивал, подписывал, но мысли были далеко. Жак что-то рассказывал про новых клиентов, про то, что надо бы расширяться, завести ещё голубей. Я кивал, не слыша. Восс сидел в углу и смотрел. Иногда я ловил на себе его пустой взгляд.

К вечеру я вышел на улицу и побрёл вдоль канала. Солнце садилось, вода была тёмной, тяжёлой, свинцовой. Где-то кричали чайки — резко, тревожно, будто предупреждали о чём-то. Я остановился у перил, смотрел на отражения домов в воде. Они дрожали, расплывались, теряли форму — как моё прошлое.

К Катарине я пришёл, когда совсем стемнело.

Фонари на мосту уже зажгли — жёлтые, масляные, они горели, косо отражаясь в чёрной воде канала. Из окон её дома лился тёплый, ровный свет горящих свечей. Я постоял, глядя на него, и пошёл к двери, постучал.

В глубине дома раздались её шаги — лёгкие, быстрые, я узнал бы их из тысячи. Дверь открылась. Катарина стояла на пороге. На ней было тёмно-синее домашнее платье с длинными рукавами, застёгнутое до горла, волосы убраны под чепец. Она улыбнулась — тепло, по-настоящему, той улыбкой, от которой у меня всегда внутри что-то ёкало.

— Бертран, — она шагнула ко мне, обняла, прижалась всем телом, уткнулась лицом куда-то в ключицу. Я обнял её в ответ. Её волосы пахли лавандой.

Она чуть отстранилась, заглянула мне в лицо и слегка нахмурилась.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал я. — Потом расскажу.

Она кивнула. Взяла меня за руку — за запястье, чуть выше кисти, и потянула за собой. В прихожей было темно. Она закрыла дверь, и мы стояли в темноте, близко, слыша дыхание друг друга. Потом она отпустила мою руку и пошла в гостиную. Я пошёл за ней.

В гостиной горели свечи — три в медном подсвечнике на столе, одна на каминной полке. На столе лежала раскрытая книга, карандаш на странице. Рядом — недопитая чашка кофе. Катарина подошла к столу, задула одну свечу — свет стал мягче. Поправила фитиль на другой. Потом повернулась ко мне, подошла вплотную, положила ладони мне на грудь, провела к плечам. Заглянула в глаза. Помолчала.

— Раздевайся, — сказала она.

Я усмехнулся.

— Я серьёзно, — она потянула меня за отворот камзола. — Сними это. Ты как на приёме у нотариуса. И садись уже.

Я стянул камзол, бросил на спинку стула. Сел на диван. Она тут же пристроилась рядом, поджала ногу, привалилась ко мне боком, положила голову на плечо. Одной рукой взяла мою ладонь, начала перебирать пальцы.

— Ну, — сказала она. — Давай. Я слушаю.

Я смотрел на наши руки.

— Сегодня в контору пришёл человек, — сказал я. — Француз. Он отправлял письмо в Роттердам.

— Угу.

— Он посмотрел на меня и сказал, что я очень похож на одного человека. Тоже де Монферра. Из Парижа. Имени он не вспомнил, сказал, что человека зовут Жан. Представляешь?

Она слушала не перебивая, только её пальцы чуть сжали мою ладонь.

— Я сказал, что он ошибся. Он ушёл. А я… — я помолчал. — Весь день думаю об этом.

— О чём именно?

— О том, что я не помню своего прошлого, Катарина. Почти ничего.

Она подняла голову, посмотрела на меня.

— Как это — не помнишь?

— Вот так, — я развёл руками. — Я знаю, что я гугенот, что родом из Лимузена. Но это просто слова. Факты, которые я усвоил. А лиц, имён, событий — я ничего не помню. Как будто кто-то взял и стёр всё до определённого момента.

Она молчала, глядя на меня. Потом снова положила голову на плечо.

— И давно это?

— С тех пор, как я себя помню, чуть больше года. Я никогда не задавался такими вопросами. Это не мешало мне жить.

— А сегодня помешало?

— Я думал, что в другой стране начну новую жизнь, и моё прошлое не будет иметь никакого значения. А сегодня кто-то впервые меня узнал. И я вдруг понял, что не знаю, кто я на самом деле. И в любой момент может прийти кто-то, кто знал того, другого Бертрана. И спросит о том, чего я не знаю.

Она молчала долго. Я слышал её дыхание, чувствовал тепло её тела. Свечи горели ровно, слегка потрескивая.

— Мой муж, — сказала она наконец, — Корнелис. Я тоже не всё о нём знала. Пять лет прожила, а узнала только после смерти, когда разбирала бумаги. Письма от каких-то женщин, долги, имена,