1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Я вышел на улицу и пошёл к каналу. Солнце уже садилось, вода была тёмной, тяжёлой, но на душе было светло. Три тысячи двести сорок. За неделю.

Дома, в своей конторе на Кейзерсграхт, я сел за стол, разложил бумаги и начал считать. Три тысячи двести сорок. Половина — доля мадам Арманьяк. Это полторы тысячи, чуть больше. Надо передать ей сразу, без задержек, как договаривались. Остальное — моё. Тысяча шестьсот двадцать гульденов.

Из них три четверти — в надёжный амстердамский Виссельбанк. Немного жаль конечно, что ещё не придумали банковский процент. Впрочем, отсутствие инфляции того стоило. Я вывел цифру — тысяча двести пятнадцать. Чистые накопления, которые будут лежать и ждать своего часа. Когда пузырь лопнет, когда придётся бежать, когда понадобятся деньги, чтобы исчезнуть и начать всё заново в другом месте.

А остальное — четыреста пять гульденов — на жизнь. Я перечитал цифру. Четыреста пять гульденов в неделю на то, чтобы просто жить. В год это больше двадцати тысяч. Для Амстердама семнадцатого века — целое состояние. Можно снимать лучшие дома, одеваться у лучших портных, есть в лучших харчевнях, пить лучшее вино, купить карету. Можно даже не думать о том, сколько стоит кофе.

Я откинулся на спинку стула и смотрел на цифры. Они были красивые. Ровные, правильные, обещающие. Но в голове всё равно крутился этот чёртов подонок Дюбуа. Кем бы он ни был, он напомнил мне одну простую вещь. Деньги — это не главное. Главное — чтобы было кому и где их тратить.

Я сложил бумаги, убрал в ящик. Надо будет зайти к мадам Арманьяк, отдать её долю. И заодно узнать, что у неё появилось на этого Дюбуа.

Я посмотрел в окно. Где-то на этой же стороне канала, через сто шагов, горел тёплый свет в окнах Катарины. Она жила своей жизнью. Я знал, что если постучу в её дверь, она откроется.

Но сегодня я не пошёл к ней. В голове было слишком много мыслей. Слишком много цифр. Надо было переварить всё это в одиночестве и тишине. Я лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Три тысячи. Половина Арманьяк. Четверть на жизнь. Остальное — в банк. Если так пойдёт дальше, через полгода у меня будет столько, что можно исчезнуть в любой день. Купить новое имя, новый город, новую жизнь. Но сначала надо понять, кто такой этот Дюбуа. И что ему на самом деле нужно.

За окном кричали чайки. Плыли баржи. Где-то в порту орали матросы. Обычный амстердамский вечер. Я уснул под этот шум. И мне ничего не снилось. Впервые за долгое время.

В воскресенье утром я проснулся с мыслью, которую раньше никогда не позволял себе думать.

Я могу себе это позволить. Не в смысле «могу купить», это я и так знал. Четыреста пять гульденов в неделю на личные расходы открывали передо мной двери любых лавок Амстердама. Я мог купить себе новый камзол, мог снять дом побольше, мог каждый день обедать в лучшей харчевне и не смотреть на цену. Но речь шла не обо мне.

Две недели назад, когда я в последний раз ходил с Катариной на рынок, она остановилась у лавки ювелира на Вармёстрат. Маленькая витрина, тёмное дерево, на чёрном бархате — серьги. Серебряные, с маленькими жемчужинами, каплевидные, очень простые и очень дорогие. Она смотрела на них ровно пять секунд. Потом отвернулась и пошла дальше.

Она ничего не сказала. Ни слова. Но я запомнил этот взгляд. Я запомнил, как она чуть наклонила голову, разглядывая их. Как провела пальцем по стеклу витрины, будто случайно. Как потом улыбнулась и сказала: «Пойдём, там дальше рыбу продают». И я пошёл за ней, как дурак, и думал о другом.

Две недели я не позволял себе вспоминать это. Потому что были другие заботы. Хагенхорн, Восс, Дюбуа, контракты, проценты, расклады. Было не до серег. Но сегодня утром, лёжа в своей постели и глядя в потолок, я вдруг понял — а почему, собственно, нет?

Я встал, оделся, вышел из дома. Солнце уже поднялось, туман рассеялся, канал блестел как зеркало. Я пошёл по набережной, потом свернул на Вармёстрат. Лавка была на месте. Маленькая, незаметная, с тёмной витриной. Я постоял перед ней, разглядывая серьги. Они лежали там же, на чёрном бархате, те же самые — серебряные, с жемчугом. Я смотрел на них и пытался вспомнить точно, как она на них смотрела. Пять секунд. Чуть склонённая голова. Палец по стеклу.

Я толкнул дверь. Внутри пахло воском, деревом и богатством. Тяжёлый, сладковатый запах дорогих вещей. За прилавком стоял старик в чёрном камзоле, в ермолке, с лупой на кожаном ремешке, свисающей на грудь. Он посмотрел на меня поверх очков, оценил одежду, осанку, выражение моего лица.

— Чем могу служить, местер?

Я показал на витрину.

— Серьги. С жемчугом. Которые в окне.

Старик кивнул, вышел из-за прилавка, открыл витрину сзади, достал бархатную подушечку с серьгами. Положил передо мной.

— Отличная работа, местер. Антверпенское серебро, жемчуг с острова Борнео. Ручная работа, очень тонкая. Таких во всём Амстердаме не больше трёх пар.

Я взял одну серьгу, покрутил в пальцах. Лёгкая, изящная. Жемчужина была не идеально круглая, чуть вытянутая, каплей. От этого она казалась живой.

— Сколько?

— Сто двадцать гульденов, местер. Это дешевле, чем они стоят на самом деле, но я давно их продаю, и хозяйка устала ждать.

Я усмехнулся. Хозяйка. Конечно. В каждой лавке есть своя история.

— Хозяйка устала ждать уже года два, я думаю.

Старик развёл руками.

— Местер понимает толк в торговле. Сто десять, и они ваши. Больше уступить не могу.

Я посмотрел на серьги. На жемчуг, на серебро, на тонкую работу. Представил, как они будут смотреться в ушах Катарины. Как она повернёт голову, и они качнутся, поймают свет.

— Беру, — сказал я.

Старик даже не удивился. Такие, как я, приходят и берут, когда решили. Он аккуратно завернул серьги в мягкую ткань, положил в деревянную шкатулку, обвязал бечёвкой. Я отсчитал восемьдесят гульденов — четыре золотых и остальные серебром. Он проверил каждый, кивнул.

— Для супруги? — спросил он, протягивая шкатулку.

— Да, — ответил я.

Он улыбнулся понимающе.

— Повезло ей с мужем.

Я вышел из лавки, зажав шкатулку под мышкой. На улице было солнечно, шумно, пахло рыбой и смолой. Обычный амстердамский день.

Я пошёл к Катарине. Дверь открыла служанка — та самая пожилая женщина в глухом чёрном капоре. Она посмотрела на меня,