1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

текст и понимал, что теперь я владелец бомбы, которая взорвется прямо у меня в руках. Что бы не произошло, если это письмо попадёт не в те руки, если я попытаюсь использовать это знание, если я промолчу, в любом случае меня убьют. Я сидел в темноте, сжимая листок, и думал только об одном — зачем, чёрт возьми, я вляпался в это?

Свеча догорала. Из задней комнаты донёсся голос ван дер Линде:

— Местер де Монферра? Час прошёл.

Я вздрогнул, быстро сложил листки, сунул их в карман вместе с письмом. Закрыл историю Хофта, отнёс на прилавок.

— Спасибо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Извините, что задержал.

Старик посмотрел на меня подозрительно, но взял монеты и кивнул на дверь.

Я вышел под дождь. Он хлестал по лицу, затекал за воротник, но я ничего не чувствовал. В голове крутилось — измена, виселица, смерть.

Дома я запер дверь, сел за стол. Вытащил из кармана письмо, расшифровку, разложил их перед собой. Я читал снова и снова, будто надеялся, что слова изменятся, превратятся во что-то безобидное. Но они не менялись. Сепаратный мир. Тайные переговоры с испанцами. За спиной принца Оранского.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В голове пульсировало — что делать?

Первый вариант — отдать письмо Хагенхорну. Он профос, он ищет шпионов. Если я принесу ему это, он, может быть, пощадит меня. Но что значит «пощадит»? Я француз, у меня на руках шифровка, я работаю с почтой, через которую идёт шпионская переписка. Хагенхорн не поверит, что я случайно наткнулся. Поверил бы я на его месте? Да ни хрена. Он решит, что я часть шпионской сети. Потом будет допрос. А допрос у Хагенхорна, если я правильно понимаю ситуацию — это гарантированная смерть, только медленная и мучительная.

Второй вариант — уничтожить письмо. Сжечь, забыть. Но отправитель, кто бы он ни был, знает, что письмо ушло. Если оно не дойдёт до адресата, они поймут, что письмо перехвачено. В любом случае — смерть.

Третий вариант — попытаться передать письмо адресату. Но тогда я становлюсь курьером шпионской почты. Если об этом узнают — опять смерть.

Четвёртый вариант — отдать письмо мадам Арманьяк. Она связана с гугенотами, у неё связи. Может, она знает, как выйти на людей принца или на кого-то, кто сможет использовать эту информацию без вреда для меня. Но если письмо уйдёт через неё, я всё равно останусь причастным, и если что-то пойдёт не так — меня убьют первым. А оно всегда идет не так.

Я застонал и уронил голову на руки. Выхода не было. Можно было конечно убежать, бросить всё. Бросить Катарину и исчезнуть где-нибудь в Европе. Ну да, человек без документов во время глобальной войны. Хороший кандидат в пушечное мясо, или на виселицу.

За окном стемнело. Дождь перестал, но ветер гнал по небу рваные тучи. Где-то кричали чайки. Я сидел так, не двигаясь, пока не затекла шея. Потом встал, подошёл к окну. В доме Катарины горел свет. Тёплый, ровный, манящий.

Я мог бы пойти туда. Прижаться к ней, уткнуться в волосы, пахнущие лавандой, забыть обо всём хотя бы на час. Но нельзя. Нельзя приносить это в её дом. Если за мной следят, если кто-то знает, что письмо у меня, её убьют первой. Чтобы надавить на меня.

Я отошёл от окна, лёг на кровать, не раздеваясь. Мысли неслись, перебивая друг друга. Хагенхорн, Дюваль, ван дер Берг, мадам Арманьяк, Жан из Роттердама. Теперь ещё этот несчастный шпион-неудачник, который влез в мою жизнь. За стеной часы пробили полночь. Потом час. Потом два. Я не спал.

Перед глазами стояли строки: «Люди великого пенсионария ведут тайные переговоры с испанцами в Гааге». Кто эти люди? Члены Генеральных штатов? Советники? Или сам великий пенсионарий? Если это так, то ставки бесконечно высоки. Я вспомнил лицо Хагенхорна. Пустые глаза, шрам через бровь. Если он узнает, что у меня есть это письмо, он не будет церемониться.

Я зажёг свечу, снова развернул расшифровку. Может, там есть подсказка? Имя, дата, место? Ничего. Только общие слова. «Предупредите кого можно». Кого? Мне-то кого предупреждать? Я один, как перст. Я скомкал листки, потом разгладил. Нет, уничтожать нельзя. Это единственная моя страховка. Если кто-то придёт, я смогу показать, что я не враг, а случайный свидетель. Или что я сам хотел передать властям. Жалкое оправдание, но лучше чем никакого.

Но кому это передать? Кому в этой стране можно верить? Я перебрал всех. Мадам Арманьяк — она гугенотка, у неё свои интересы. Может, она знает, что делать. Хотя, я бы на её месте, перерезал бы мне глотку прямо в лавке. Принц Оранский — ему можно было бы передать напрямую, но как? Меня к нему не пустят, а если пустят — то уж точно не выпустят.

Я вздохнул и задул свечу. В темноте мысли стали чуть тише. За окном забрезжил рассвет. Я не заметил, как уснул.

Разбудил меня стук в дверь. Я вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Посмотрел на окно — солнце было уже высоко. Стук повторился. Я подошёл к двери, открыл. На пороге стояла Катарина. В домашнем платье, волосы убраны под чепец, в руках корзинка, накрытая полотенцем. Она посмотрела на меня — на мою мятую одежду, на опухшее лицо, на круги под глазами — и ничего не сказала. Просто шагнула внутрь, поставила корзинку на стол, сняла полотенце. Там были свежие булочки, масло, кувшин с молоком.

— Ты не спал, — сказала она. Это был не вопрос.

— Было много дел, — прохрипел я.

Она подошла ко мне, положила ладонь на щёку. Рука была тёплой, мягкой.

— Врёшь, — сказала она тихо. — Что случилось?

Я смотрел в её серые глаза и понимал, что не могу сказать. Если я скажу, она станет соучастницей. И тогда её убьют вместе со мной.

— Ничего, — сказал я. — Просто устал. Много работы.

Она смотрела долго, потом убрала руку.

— Ешь, — сказала она. — Я пойду.

— Катарина…

— Не надо, — она покачала головой. — Я не лезу в твои дела. Но если захочешь рассказать — я рядом.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Я сел за стол, взял булочку. Она была ещё тёплой. Я жевал, смотрел в стену, и думал о том, что она единственное светлое пятно в этой жизни. И что я не имею права втягивать её в эту трясину. После еды стало чуть легче. Я умылся, переоделся, спрятал письмо в надёжное