Вор Мертвого города - Андрей Глухарёв

зажмуриться за долю секунды до этого, рефлекторно уткнувшись лицом в сгиб локтя, но даже сквозь опущенные веки мне в глаза ударило раскаленное белое марево. Таверна наполнилась воплями настоящей паники. Ослепленные солдаты орали, спотыкались о лавки, роняли оружие и беспорядочно махали руками, пытаясь защититься от невидимого врага.

Когда белые пятна перед моими глазами чуть померкли, сменившись фиолетовыми разводами, я увидел, что Лорис уже покинул свое место. Признаться, я несколько недооценивал нашего павлина. Он не дрался, а давал представление. Сбросив свой драгоценный плащ на лавку, Лорис скользил между ослепленными врагами с грацией пустынной гадюки. Два длинных кинжала, извлеченных из ножен из кожи ската, порхали в его руках. Он не рубил сплеча и не пытался отсечь конечности — это было слишком грязно и вульгарно для его раздутого эго. Он наносил быстрые, точечные, ювелирно прекрасные удары. Шаг в сторону — короткий тычок подмышку. Пируэт — и лезвие вскрывает сухожилие под коленом другого солдата. При этом Лорис смеялся. Это был звонкий, надменный смех человека, который искренне упивается собственным превосходством. Он танцевал среди хаоса, изящно переступая через упавших, чтобы не запачкать кровью свои щегольские сапоги, и каждое его движение оставляло за собой оседающее на пол тело.

Это была не битва, а избиение. Солдаты, еще минуту назад считавшие себя хозяевами положения, оказались заперты в клетке с профессиональными мясниками. Увидев, как Лорис играючи расправляется с их товарищами, а Бран, отплевываясь от эля, тянется-таки к своему мечу, уцелевшие «дезертиры» окончательно сломались. Героизм — товар штучный, а эти парни явно не за него получали свои монеты. Бросая палаши и арбалеты, расталкивая друг друга локтями, они ринулись к единственному выходу. Они выбили дверь плечами, с воплями вываливались в осеннюю грязь и бежали прочь, в сторону спасительной темноты пустошей, даже не пытаясь отвязать своих лошадей.

Никто из нас не бросился вдогонку. Мертвецы не болтают, но напуганные до потери пульса трусы бегут слишком быстро и без оглядки, чтобы представлять угрозу.

Я медленно поднялся из своего угла, отпуская арбалет висеть на ремне под плащом. Бран громко смеялся, пинком отбрасывая в сторону пустой кувшин, и повернулся спиной к очагу, намереваясь что-то сказать Даррену.

Мой взгляд, привыкший цепляться за тени, скользнул за спину северянину.

Девка. Та самая молоденькая крестьянка, худенькая, с русыми косами, над которой так натурально измывались солдаты. Она больше не плакала. Она вообще не походила на забитую жертву. Ее лицо было абсолютно спокойным, глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. Она бесшумно, как кошка, поднялась из-за поленницы, и в ее руке тускло блеснуло длинное шило с граненой рукоятью — излюбленное оружие тех, кто бьет незаметно и не оставляет широких ран. Она шагнула к ничего не подозревающему Брану со спины, занося клинок под основание черепа.

Я не стал кричать. Слова тратят время.

Рука метнулась к левому наручу. Механизм щелкнул, выплевывая идеально сбалансированный метательный нож мне в ладонь. Одно слитное движение, перенос веса, бросок.

Сталь блеснула в воздухе. Девчонка едва успела начать движение, но уже было поздно. Мой нож вонзился ей прямо в предплечье, пробив мышцу. Шило со звоном выпало из ее онемевших пальцев и покатилось по грязным доскам. Фальшивая крестьянка глухо вскрикнула, потеряла равновесие и рухнула на колени, инстинктивно хватаясь за раненую руку.

Бран, наконец, обернулся, его глаза расширились от удивления, когда он понял, что именно лежало на полу в дюйме от его сапог.

Я неспешно вышел из-за стола, обходя лужи эля и стонущих раненых. Мои сапоги ступали совершенно бесшумно. Даррен молча наблюдал за мной, жестом остановив Лориса, который уже с кровожадной улыбкой шагнул было к раненой. Это была моя добыча.

Я подошел к девчонке вплотную. Она подняла на меня взгляд — в нем не было ни капли страха, который я так часто видел раньше. Только холодная ненависть. Змея, которой прижали хвост вилами. Я наклонился, не сводя с нее глаз. Моя рука легла на рукоять ножа, торчащего из ее предплечья, и я резким, коротким рывком выдернул лезвие. Она лишь тихо зашипела сквозь плотно сжатые зубы, не издав ни звука мольбы. Крепкая стерва.

Повернув нож в руке, я приставил испачканное лезвие прямо к бьющейся жилке на ее тонкой шее. Кожа под острой сталью слегка дернулась, но она не отвела взгляд.

— Хорошая игра, — произнес я ровным, тихим голосом, в котором не было ни угрозы, ни злости. Только ледяная констатация факта. — Слезы были почти убедительны. Но настоящие крестьянки при виде резни забиваются в щели и молятся Теосу, а не достают стилет из под юбки.

Я чуть надавил лезвием, пустив по ее шее крошечную красную каплю.

— А теперь, птичка, — я слегка склонил голову набок, разглядывая ее расширенные зрачки, — ты очень подробно расскажешь мне, кто именно послал вас на эту глухую дорогу дожидаться нашего отряда. Настало время поговорить. И поверь мне на слово: если мне не понравятся твои ответы, я отдам тебя Лорису. А он сегодня в очень игривом настроении.

Глава 6

«Боль — девка сговорчивая, но лживая. Под лаской каленого железа она нашепчет тебе любые сказки: о сговоре с демонами Бездны, о краже императорской казны, о том, что небо зеленое, а вода сухая. Страх же — госпожа строгих правил. Выстуди разум страхом, оставь человека наедине с неизбежностью, и он сам сорвет с себя кожу, лишь бы купить еще один жалкий вдох. Ибо плоть боится мук, но душа боится пустоты».

— Трактат «О природе человеческого естества и методах его потрошения», приписываемый Мотру Сишану

В нашем ремесле есть одно негласное правило, о котором никогда не споют в балладах звонкоголосые менестрели: боль — это очень скверный инструмент для дознания. Боль заставляет человека лгать. Одержимый агонией, кусая губы в кровь и захлебываясь собственными криками, бедолага расскажет тебе всё, что ты захочешь услышать. Он признается в краже короны Императора, в сожительстве с демонами Бездны и в том, что лично отравил колодцы в Верхнем Городе. Боль рождает фантазии.

А вот страх — страх работает иначе. Страх, если дозировать его правильно, холоден и кристально чист, как вода в горном ручье. Он вымывает из разума всю спесь, всю надежду на спасение, оставляя лишь голый, дрожащий инстинкт выживания.

Я смотрел сверху вниз на девку, стоящую на коленях в луже разлитого эля и чужой крови. Она зажимала пробитое предплечье, сквозь ее грязные пальцы