ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир. - Максим Балашов

Кобольд замолчал и пристально посмотрел в глаза своему собеседнику.

— Сейчас он слаб, глуп и слеп, как тот самый волчонок, что я уже сказал. Но когда-нибудь, я в этом абсолютно уверен, волчонок непременно вырастет в огромного, матёрого, старого и опасного волка-вожака. И поверь мне, Марик, он будет прекрасно помнить всех, кто в трудную минуту подставил ему своё плечо, кормил его с ложечки и обучал уму-разуму. На ваш многострадальный Холпек, как мне доподлинно известно, грядут очень тёмные, можно сказать, кровавые времена. И помощь в нужный момент такого разумного, как Кравцов, которого все за глаза называют Морфом, окажется просто неоценимой, я бы даже сказал, бесценной.

— Это ты меня сейчас, часом, с какой-то заботливой, кормящей волчицей сравнил? — Марик не сдержал смеха, хриплого и искреннего, эхом разнёсшегося по ледяному гроту. Он смотрел на своего старого знакомца с лёгкой, чуть нагловатой иронией, но в глазах его плясали весёлые искорки.

— Болван, это просто метафора, неужели непонятно? — голос кобольда звучал раздражённо, даже резко, будто он объяснял прописные истины нерадивому ученику. Его маленькая, сгорбленная фигурка в тусклом мерцающем свете печки казалась ещё более тщедушной и призрачной, почти игрушечной, а узкие, хитрые глаза сверкали, как два раскалённых уголька. — Суть, Марик, в том, что этот самый Крас потенциально может многое изменить на старой, изъезженной доске Хаоса и Порядка, расставить фигуры по-новому. Он — пешка, которая может пройти в ферзи, если её правильно вести.

— Уравнитель, ты же прекрасно знаешь мою позицию, мне, по большому счёту, плевать на ваши вековые, утомительные игры с тёмными. Я — нейтрал, чёрт возьми, и у нас с тобой имеется конкретный, скреплённый словом и делом договор, от которого я не намерен отступать. Однако, знаешь, мне что-то подсказывает, что совсем не факт, что этот самый Кравцов в итоге так и останется в стане светлых. Ведь что вы ему сейчас предлагаете? В основном только кнут, и никакого пряника одни проблемы и страдания. А ты сам подумай, что может произойти, если вдруг хаоситы, которые тоже не лыком шиты, предложат ему нечто более сладкое, более заманчивое? Например, тот самый пряник, о котором он даже не смел мечтать?

Марик говорил с лукавой, хорошо знакомой кобольду ухмылкой, но в его тоне сквозила неподдельная, жёсткая серьёзность. Он давал старому интригану понять, что видит все многолетние игры насквозь, и прекрасно осознаёт простую истину: каждый сделанный выбор имеет свою, порой очень высокую, цену. И цена эта может оказаться неподъёмной.

— Не скалься, молокосос, — отрезал уравнитель, хотя в его голосе уже не было прежней резкости, скорее усталая снисходительность. — Я, поверь, отлично осведомлён о текущей ситуации, может быть, даже лучше, чем ты сам. Но другого пути, увы, нам не дано. Наш «маленький человечек», как ты его называешь, не способен, в силу своего упрямства, вырасти в защищённой, тепличной обстановке, где всё подаётся на блюдечке. А времени на его медленное, постепенное развитие у нас с тобой, повторяю, катастрофически нет, время тает, как снег весной. Поэтому, Марик, твоя первостепенная задача на ближайшее время, обеспечить ему относительный, я подчёркиваю, относительный комфорт на суровом, враждебном Холпеке. Но при этом, и это очень важное условие, он, тем не менее, должен постоянно испытывать на себе определённые, серьёзные трудности, закаляющие характер. Если говорить совсем уж просто и грубо, без экивоков, то он, понимаешь, должен страдать. И страдать не для того, чтобы кто-то потешил своё самолюбие, а для того, чтобы расти.

Кобольд говорил строго, жёстко, без капли былого юмора, ожидая от своего собеседника неукоснительного выполнения поставленных задач.

— Ты, Марик, должен устроить всё таким хитрым, незаметным образом, чтобы он, по воле случая, самостоятельно, без чьей-либо подсказки, оказывался в самом эпицентре всех возникающих проблем и невзгод. Чтобы он учился принимать решения, а не прятался за чужую спину. Это понятно? — закончил он, не сводя с бармена своих пронзительных, красных глаз.

— Допустим, — Марик задумчиво пожевал губу, не сводя взгляда с кобольда, — что я соглашусь на твои условия. И что мне, позволь узнать, за всё это будет? — в его голосе слышалось уже не шутливое любопытство, а деловой, холодный интерес, сдобренный лёгким, азартным огоньком. — Ведь это, старый плут, выходит далеко за рамки нашего первоначального договора, заключённого несколько дней назад. И требует от меня, соответственно, ещё больших усилий, временных затрат и, не побоюсь этого слова, серьёзных, оправданных рисков. Я должен знать цену, за которую я иду на новые жертвы.

— Будет тебе награда, — с лукавым прищуром и хитрой, уверенной улыбкой ответил кобольд. — И награда эта окажется щедрой. Во-первых, этот самый Крас тебя, Марик, озолотит, я тебе обещаю. Ты сможешь профинансировать свою маленькую, кровавую революцию и, наконец, свергнуть ненавистного коменданта, чего ты, как известно всем и каждому, тайно и явно жаждешь уже многие, бесконечные годы, копя в душе обиду. Мечты о великом перевороте, о торжестве справедливости для всех обитателей Холпека, наконец-то, если всё сложится удачно, могут стать самой, что ни на есть, реальностью.

Он помолчал, давая Марику переварить эту заманчивую перспективу, и добавил:

— Во-вторых, не забывай о главном. Ты получишь в верные, неразрывные союзники на будущее очень могущественную личность, чья сила и скрытые возможности со временем смогут перевернуть судьбы тысяч, миллионов. И в-третьих, я, как ты понимаешь, безусловно, на вечные времена останусь в неоплатном долгу перед тобой, Марик. А это, смею тебя заверить, само по себе представляет немалую, ни с чем не сравнимую ценность, которую нельзя измерить в золоте.

Кобольд закончил, и его фигура в полумраке, казалось, стала более значительной, даже величественной. Весь его вид показывал, что разговор с Мариком — нечто гораздо большее, чем обыденная беседа двух давно знакомых, слегка уставших друг от друга существ.

— Да, похоже, Кравцов действительно обладает каким-то весомым, может быть, даже судьбоносным значением в хаотичном, непредсказуемом мире, — задумчиво откликнулся Марик, и его голос был пронизан странной, непривычной для него смесью едкой иронии и глубочайшей, почти философской серьёзности. — Раз уж ты, уравнитель, который никогда не тратит слов понапрасну, так трепетно, я бы даже сказал, с материнской заботой, относишься к его бренной судьбе, словно самая настоящая, рачительная курица к своему единственному, драгоценному яйцу, которое только и может принести надежду. Но,