Стрелец и корсар - Даниил Сергеевич Калинин

охотиться на разбойников, щиплющих новгородских купцов, то сам капер старался нападать на купеческие корабли свеев или ганзейцев. Когда же Карстена окружил королевский флот на Борнхольме, он даже не пытался дать бой всей эскадрой — а пошел на прорыв в одиночку, когда как другие его капитаны просто растерялись… Кто-то рванул следом — но большинство предпочло сдаться. Хотя ведь могли же попортить свеям кровь!

Помор энергично махнул рукой так, словно топором ударил — но после уже чуть спокойнее добавил:

— Впрочем, я даже рад, что Роде попер меня из флотилии. Так бы и сидел сейчас прикованным к веслу на свейской галере… А то бы и рыб кормил в чужих водах.

— Ну, может статься, что тебе все это еще предстоит!

Я невольно усмехнулся, шутливо подмигнув пушкарю — но Даниил очень серьезно ответил:

— Нет, новик… Ты из другого теста. И даже если нас припрет, как некогда Роде на Борнхольме — то ты будешь драться до последнего… И своих не бросишь.

Я едва кивнул, распираемый изнутри вдруг накатившей гордостью — после чего, стараясь не подать виду, задал нейтральный вопрос:

— Вот только как передать приказ в подобной схватке, когда у тебя несколько кораблей? Скажи, Данил — а Роде пытался передавать указания капитанам посредством сигнала из флажков?*

Пушкарь вновь отрицательно махнул головой:

— Нет… В первых рейдах Карстен делил эскадру на отдельные корабли, действующие самостоятельно. Затем, как я слышал, он напал на ганзейский караван из пяти судов тремя собственными кораблями. Но там капитаны наверняка действовали по собственному разумению… Конечно, флажки можно использовать — пока их еще можно разглядеть. Но расстояние и клубы дыма… Нет, только вблизи.

— Понял. Значит, нужно еще что-то думать… Может, звуковые сигналы…

— Это ты о чем, Микита?

— Да вот, думаю — как быть, если враг нагрянет на нас с несколькими кораблями? У нас уже теперь целая эскадра — хольк, пинк, два буера, галера… И еще баркас — да бесчисленное множество стругов. Последние, кстати, можно использовать в качестве брандеров**…

Лицо помора невольно вытянулось:

— А это еще что такое⁈

— А это… Это, друг мой, будет очень неприятный сюрприз для свейского флота — если враг рискнет подойти к нашему острову. Очень неприятный сюрприз! Только бы государь поскорее прислал нам пушек… Тогда, может, сумеем наладить плавучую батарею***?

— Загадками говоришь, купеческий сын…

Но я уже ничего не ответил помору, крепко погрузившись в собственные мысли.

* Никита сильно забегает вперед. По крайней мере, стандартизация сигналов, подаваемых флажками, относиться ко второй половине семнадцатого века. И очевидно, что подобная система связи стала возможной лишь с появлением оптики на кораблях — пусть даже и такой примитивной, как подзорные трубы.

** Брандер — небольшое вспомогательное судно, набитое горючими материалами или взрывчаткой. Обычно их использовали ночью, подводя к вражескому кораблю под покровом тьмы. Небольшая команда брандера поджигала свой корабль и уходила на лодке. Так что брандерами зачастую пользовались в прибрежных водах… Известны с античности — но пороховые брандеры впервые применили в 1585 году при осаде испанцами Антверпена. Современные водные беспилотники также можно назвать «брандерами».

*** Плавучая батарея — это морская (реже речная) платформа для размещения орудий. Своего хода не имеет и изначально буксировалась гребными судами — но за счет высокой устойчивости способна нести довольно большое число пушек. Появилась в восемнадцатом веке — сперва как артиллерийские «плоты» датчан при осаде Копенгагена в 1700 году, а затем уже «полноценно» при осаде Гибралтара в 1782-м. Изобретателем считается испанский генерал-лейтенант Антонио Барсело.

Глава 8

…Закат.

Я замер у самой полосы прибоя, вслушиваясь в мерный плеск воды — ударяющей в громоздящиеся на берегу, самые тяжёлые и громоздкие валуны, обтесанные морем… И какое-то совершенно незнакомое мне, неизвестное ранее восхищение захватило сердце при виде закатного неба, словно разрезанного надвое багровой полосой.

Что-то смутно знакомое зашевелилось в душе, какой-то отзвук из прошлого… При виде птиц, взметнувшихся над уцелевшим к западу лесом, при порыве ветра, зашелестевшего кронами деревьев. При взгляде на тонкую ещё, прозрачную полоску тумана, встающего над водой… И снова взгляд мой устремляется к небу — царственно величественному и прекрасному, поражающему воображение.*

Я любил смотреть на небо в детстве. Свободном от экрана смартфона или планшета в детстве, когда родители разрешали посидеть у телевизора от силы полчаса — и основной формой досуга были книги да прогулки с друзьями. И мы действительно часто любовались небом, успевая порой узреть какие-то совершенно фантастически красивые мгновения… Например, столбы солнечного цвета, вдруг пронзающими облака в холодную, ненастную погоду — они рассекали тучи словно небесный клинок, направленный вниз прямиком из Царствия Божьего! И тогда возникало по-детски наивное ожидание того, что сквозь эти чудные солнечные лучи на землю спускаются ангелы, предзнаменуя Второе пришествие Иисуса Христа, Сына Божьего. По крайней мере, именно такие ассоциации вызывали подобные картины, очень схожие с замечательными иллюстрациями детской Библии… Увы, мне не хватит таланта описать все их величие и красоту — но увиденное мной в шесть лет ещё зрелище и сегодня стоит перед глазами, стоит лишь вспомнить об этом чудном видении.

А закаты? Мягкие, ласковые закаты, что как кажется, бывают лишь над Русской землёй — покрывая её царственным багрянцем и подсвечивая редкие облака ярко-алым… А загадочное и таинственное звёздное небо в ясную погоду — и сотни, тысячи звезд, усеявшие небосвод⁈

Увы, много лет спустя я уже очень редко поднимал свой взор к небу. А вот сегодня — поднял. И замер, пораженный и восхищенный увиденным… Невольно поймав себя на мысли о том, что ровно такой же прекрасный закат могут видеть сейчас и в Ладоге, и в Новгороде — и наверное, где-то в Твери… А может, даже и в Москве?

И над будущим Ельцом, коему ещё только предстоит возродиться из пепла тамерланового пожарища?

Наверное, так и есть… Хотя это лишь моё предположение. Но чувства родства со всей Русской землёй, восторг перед необъятным — и одновременно с тем сопричастностью этому необъятному! — невольно заполняет душу… Почему-то вдруг подумалось, что именно сейчас и именно в этом миг не только я смотрю на небо, устремив к облакам свой взор. Но и на меня сейчас смотрят откуда-то сверху… Вон, Михайло Иванович говорит, что усопшие также молят Бога за Россию, за нашу общую с ними Родину — одновременно с тем присматривая за потомками в надежде, что