Желтый глаз - Ли Рэдфорд

Кто такой этот Пол Мози? Когда он прибыл в Лондон и, что еще важнее, зачем он оказался здесь? Один из чиновников связался с Министерством внутренних дел, оттуда позвонили в миграционную службу и передали строгие инструкции. Всех пассажиров, прибывших из стран, омываемых Индийским океаном, и показывающих симптомы заболевания, необходимо незамедлительно поместить в карантин. А еще лучше – отправить обратно.

Все сплотились, движимые благородством и общей целью. Доктора, медсестры, стажеры, ученые – всеми ими двигала простая человеческая потребность не дать умереть совершенно незнакомому человеку. Где была жизнь, там была надежда. Только вот надежда, за которую можно было цепляться, таяла, поскольку жизни в мужчине оставалось все меньше и меньше.

В районе четырех часов утра над искалеченным телом Пола Мози был поднят белый флаг, знаменующий капитуляцию. Тишину разрезал беспрерывный писк монитора. Пятнадцать минут врачи и медсестры в панике метались по импровизированной палате, со все нарастающим отчаянием надавливая на грудную клетку пациента. Ребра были сломаны. Регистратор плакал. Затем на комнату опустилась тишина, приглушив слезы и всеобщее разочарование. Понемногу началась торжественная церемония отключения: персонал больницы бережно снимал провода и извлекал трубки, пытаясь вернуть пациенту, которого они подвели, хоть каплю достоинства. И хотя смерть временами бывает неизбежна, для тех, кто обучался искусству отодвигать ее на неопределенный срок, потерять пациента значило проиграть битву.

Через тридцать часов после начала смены побежденный доктор Дэниелс обнаружил, что записывает время смерти своего пациента. Тело требовалось переместить с особой осторожностью, и он вознамерился сделать это сам: сопроводить своего подопечного в долгой прогулке до морга. Так было бы правильно. Доктор Дэниелс вызвал больничного носильщика, и вместе они покатили тело покойного Пола Мози вниз, в подвал, в то время как над ними занимался рассвет.

Юный носильщик стал единственным свидетелем того, что произошло далее. Он впервые в жизни вышел в ночную смену и страшно хотел спать. Поэтому, когда белая простыня дрогнула под слепящим светом люминесцентных ламп, он просто протер глаза. «Должно быть, воображение разыгралось, – решил он. – Я же с ног валюсь от усталости».

Лифт звякнул. Они уже оказались в чреве больницы, в паре шагов от морга. На этом этаже его всегда бросало в дрожь. Когда они начали выкатывать тележку из лифта, простыня снова шелохнулась, и молодой носильщик подумал: «Надо проверить зрение».

Рука была черной и сморщенной, кожа будто прилипла к костям. Она выскользнула из-под простыни, словно кобра, вцепилась в запястье доктора Дэниелса, используя его как рычаг, чтобы подтянуться, и вот Пол Мози поднялся весь целиком, все еще накрытый белоснежной тканью.

Носильщик не закричал. Он выпустил каталку и наблюдал, как та уплывает от него по коридору. Казалось, она удаляется все дальше и дальше, но это он отступал, пятясь к лифтам с абсолютной пустотой в голове, и сердце его стучало, как отбойный молоток. Когда он добрался до дверей лифта, а вспотевшие ладони судорожно принялись жать на кнопку вызова, крики пожираемого заживо доктора Дэниелса громовым раскатом прокатились по коридору. Носильщик не мог отвести глаз от этого зрелища.

Мози держал Дэниелса за горло, и голова доктора запрокинулась, поскольку шея была сломана; брызги крови взлетали до потолка. Оба мужчины были залиты кровью, а Мози прижал доктора к стене и наслаждался пиршеством. Закончив, он почти с любопытством проследил, как тело доктора Дэниелса сползло вниз, оставляя на стене кровавый след.

Лифт снова звякнул, и Мози повернул голову к носильщику.

* * *

– В общем, я даже не знаю, что это такое, – сообщила она Тиму, зашнуровывая свои армейские ботинки, зажав в зубах тост. – Подержишь? – Она откусила кусочек и передала тост мужу, чтобы закончить одеваться.

– Н-н-н-ф-ф, – промычал Тим и нахмурился, переворачивая его, чтобы разглядеть с обеих сторон.

– Своего рода включения, думаю. Они чем-то напоминают красную фасоль, или желейные бобы, или… ну, еще какие-то бобовые, чтоб их. Я спросила Кук, и она сказала, что они присутствуют и на всех ее срезах, – продолжила она, забрала тост, откусила еще раз и прожевала, наблюдая за Тимом, который наблюдал за ней. – Молодец, что не уронил его, дорогой.

Она давала Тиму подержать разные вещи – те, которые он не мог разбить: книги, рулон туалетной бумаги, даже пульт от телевизора, – чтобы посмотреть, не вызовут ли они у него какую-то реакцию, кроме хмурого взгляда, и сможет ли он их удержать. Он мог, и это был хороший знак, по крайней мере, по мнению Кесты.

– Я обращаюсь с тобой, как с лабрадором, да? – Она улыбнулась, надеясь, что он поймет ее шутку.

– Н-н-н-ф-ф, – отозвался Тим, потянувшись к ней свободной рукой и пытаясь нащупать в воздухе тост. Судя по всему, он был разочарован, что тот оказался вне зоны его доступа.

– Вот, держи, – произнесла она, вкладывая ему тост в руку между большим и указательным пальцем и мягко сводя их. – Милый, боюсь, мне надо бежать. Знаю, я уже несколько недель говорю тебе, что мы будем проводить вскрытие нулевого пациента, но Лундин поклялся своей матерью, что оно состоится сегодня.

Тим не слушал, поскольку для него, похоже, в этом надкушенном кусочке тоста скрывались тайны целой Вселенной.

– В общем, они отстают сильнее, чем я могла себе представить, а я уже по горло сыта ежедневным изучением фрагментов мозгов, почек и слизистых кишечника. Я правда надеюсь, что сегодня мы проведем вскрытие, потому что в противном случае мне придется бороться с этим вирусом в одиночку. А теперь замри! – выпалила Кеста, снова надеясь его рассмешить. Прежде он всегда смеялся даже над самыми несмешными ее шутками, потому что именно так ты ведешь себя с человеком, которого любишь сильнее жизни. Ты хохочешь даже над плохими анекдотами, и плевать, сколько раз ты слышал, как он путает концовку.

Тим безропотно уставился на нее в ответ, а затем уронил тост на пол.

* * *

Они столпились в морге проекта «Рассвет». За прошлую неделю это уже стало традицией: Лундин держал их в узде, заставляя ждать его, обычно там, где царил вечный холод. Кеста была убеждена, что делал он это нарочно, чтобы продемонстрировать свою власть. Этим утром Кеста, Дадли, Кук и сотрудница морга, которую Кеста не узнала, но с которой, судя по всему, был знаком Дадли, дрожали у ряда из двадцати вмурованных в стену обледенелых камер в надежде, что их начальник, черт побери, немного поторопится. Увидев знакомое лицо – Дадли – после многих недель изучения биоматериалов в одиночестве, Кеста испытала легкую ностальгию по патолаборатории в их родной больнице. Она попыталась перекинуться с ним парой слов, но его