Прыгать с платформы запрещается - Татьяна Владимировна Солодкова

— Запасливые, — со знанием дела подмигнула Марина.

— Да. И чтобы ни у кого… Нет, не верю.

— Ну и правильно, что не веришь. — Женя недоуменно округлила глаза, а та продолжила: — Таблетка-другая наверняка есть у каждого. Лишнего точно нет. А Марья Никитична у нас дама не самого сахарного характера — кто ж ей последнее отдаст?

— Зонт же отдали, — буркнула Женя.

— Да это ничей зонт, — отмахнулась Марина. — Гарьевой внуки приезжали, когда она померла, да забыли у меня в магазине. Лежал полгода. То один возьмет, то другой. Вот кто-то принес сюда. Потом дальше по деревне пойдет.

Продавщица замолчала, а Женя откинулась спиной на забор позади себя и запрокинула голову. И без того ярко-желтый, на солнце зонт казался еще ярче.

— Красивый, — сказала она.

— Ага, — согласилась Марина.

Потом та заторопилась и ушла, потому как вспомнила, что в спешке бросила магазин открытым. А Женя еще долго сидела на скамье под ничьим зонтом и думала о том, как поступила бы она. Отдала бы человеку, которому плохо здесь и сейчас, последнее лекарство, которое в любой момент может понадобиться собственной семье, а когда случится пополнение запасов — неизвестно?

Женя рассуждала о человеческой природе, о добре и зле, об искренности и лицемерии, о взаимопомощи и равнодушии. Наверное, она вообще никогда так много не думала о чем-либо подобном — крутилась в насущных делах и заботах, строила планы на будущее и пыталась их реализовать.

Сейчас ее план на жизнь стал до абсурдного короток — дождаться окончания четверга.

Зато нашлось время подумать.

Глава 16

Круг двадцать четвертый

— Спасибо! — от души поблагодарила Женя, принимая кружку воды из немного подрагивающих морщинистых ладоней.

Марья Никитична посмотрела на нее с прищуром и, отступив, снова присела на скамью под забором.

Вода оказалась чуть тепловата (на такой жаре хотелось ледяной, а еще лучше — с кусочками льда), но кристально прозрачной, без постороннего вкуса и запаха. Так же абсолютно чистой, без намека на налет или некачественное мытье выглядела и кружка. И Женя в глубине души устыдилась, что в первые свои четверги бежала, чтобы напиться, в магазин и брезговала принять что-либо из показавшихся ей грязными рук.

Руки и руки, понятно, что в таком возрасте и с таким образом жизни человек проводит время на грядках в огороде, а не в кресле в маникюрном салоне.

— Еще раз спасибо, Марья Никитична. — Женя вернула пустую тару. — Как ваше здоровье сегодня?

Пожилая женщина растерянно моргнула.

— Да ничего, — ответила, глядя теперь на Женю с некоторой опаской. — А тебе какая напасть? Худое удумала⁈

— Никакой, — заверила Женя с улыбкой, отвечая на оба вопроса по порядку. — Не удумала. Вы бы на солнцепеке долго не сидели. Или хотя бы зонтик сразу поставьте.

Редкие седые брови удивленно поползли на лоб, а Женя не стала ничего пояснять, развернулась и двинулась в сторону сельмага.

Круг двадцать пятый

— Маринка! — прокричал Михалыч, как ураган ворвавшись в сельмаг, так, что дверь чуть не сорвалась с петель. — Никитична помирает! Давление! Есть колеса⁈..

Круг двадцать шестой

— Маринка! Никитична помирает!..

Круг двадцать седьмой

— Ох-ох, что ж давление проклятое не спадает-то? Ты ж внучка Ложкиной, говоришь, так лечи!

— Я не знаю как!

Круг двадцать восьмой

— Маринка! Никитична!..

Круг двадцать девятый

— Немедленно проснитесь! — Женя рывком сорвала покрывало со сжавшегося на диване в позе эмбриона мужчины.

Вонь в помещении стояла страшная, от нее щипало глаза и хотелось чихать.

Женя зажала нос тыльной стороной запястья и попытала удачу снова: наклонилась и потеребила спящего за плечо. Тот в ответ поерзал, пробубнил нечто невнятное (вонь перегара стала просто нестерпимой) и снова уткнулся носом в бархатную спинку дивана.

— Мари-и-ин, — жалобно подала голос мать пропойцы, замершая в дверях комнаты, — ты уверена вообще? Ты веришь этой безумной женщине?

— Верю, — твердо сказала Марина. В отличие от хозяйки дома, в комнату продавец из сельмага вошла, но слишком близко к спящему подходить не стала, остановилась там, где побольше воздуха. — Она ж как Ванга, только Ложкина.

Пользуясь тем, что стоит к обеим женщинам спиной, Женя закатила глаза. Не Ложкина она, у нее совсем другая фамилия, но разве ж объяснишь?

Да и времени в обрез. Она и так изложила Марине суть происходящего с рекордной скоростью, быстрее и сбивчивее, чем в любой другой четверг. Повезло, что та, воспитанная на байках своей бабушки, быстро все поняла и, сразу поверив безоговорочно, повела ее в дом того самого Якова, который должен был ехать за лекарствами в райцентр. У деда Агафона был трактор, но сам он уезжать далеко от дома уже не решался — здоровье шалило.

— Просни-и-итесь! — Женя сделала еще одну попытку. Рубашка на плече мужчины была настолько засалена, что к ней прилипала ладонь. Да как так можно-то? — Яков, людям нужны медикаменты! Вы обещали съездить в аптеку еще во вторник!

— А она точно не блаженная? — уточнила хозяйка.

— Без понятия, — честно ответила ей Марина. — Но мне нравится. Мотивы же благие.

— Благие? Уверена? Она сказала, что Никитична через два часа сляжет с приступом.

— Ну!

— Так через два часа же! В будущем!

— Говорю ж, как Ванга…

— Яков! — упрямо повторила Женя и, поборов брезгливость, снова затрясла отказывающегося просыпаться и трезветь мужчину за плечо.

— Кому обещал, того прощаю, — сонно пробормотал Яков, выпустив в воздух новую дозу