Сакура в его ладонях - Ника Летта

Мне было четыре, когда Юдзуру-сама вытащил меня из воды. От того дня в памяти осталось мало: холод, сильные руки мальчика — холоднее воды, — а следом воздух и крики.

Мама плакала, прижимая меня к себе, потерянная между ужасом и облегчением. Отец стоял рядом, побелевший, и не решался взглянуть на господ. Госпожа Такацуки держала сына за плечи; её трясло, хотя из пруда достали меня.

Юдзуру-сама сидел рядом на земле. Вода бежала по волосам, собиралась на ресницах, пропитала дорогую одежду и смешалась с илом. Он был старше меня на шесть лет, но мальчиком в моей памяти не остался. В тот день в нём было больше от пруда, чем от людей на берегу.

— Она дышит, — сказал он.

Голос прозвучал спокойно. Ответа не последовало. Взрослые продолжали смотреть на меня, и моё вернувшееся дыхание никого не избавило от тревоги.

Причину я узнала позже. Господский сын бросился в воду ради дочери служанки. Для богатого дома такой поступок нарушал порядок, которому здесь подчинялось всё.

После того случая наша комната изменилась. Мама перестала петь за стиркой. Отец перед входом подолгу вытирал руки. Стоило старшим слугам пройти за дверью, и разговор сразу обрывался.

Глава 13. Господская вещь

Однажды ночью меня разбудили голоса. Сквозь сон они сливались с шорохом дождя. Я лежала на боку, прижавшись щекой к колючему краю одеяла, и смотрела на тонкую полоску света под дверью.

Мама плакала, уткнувшись в рукав. Я замерла и затаила дыхание.

— Нас выгонят, — выдавила она чужим, сдавленным голосом. — После всего случившегося… выгонят.

У двери темнел силуэт отца.

— Тише.

Он говорил почти шёпотом, и мне пришлось вслушиваться, напрягаясь всем телом. Мама судорожно втянула воздух.

— Она же ребёнок.

Пальцы сами стиснули одеяло.

— Именно поэтому нас обвинят в том, что мы за ней не уследили.

В стене скрипнуло дерево. Звук вышел резким, словно отец сжал зубы.

— А если господин решит, что мы принесли несчастье его сыну?

Комнату затопила тишина. В углу мерно падали капли с сырой тряпки, Отец долго молчал. Я смотрела на его неподвижное плечо и боялась, что если он сейчас встанет, всё правда закончится.

Потом он сказал:

— Тогда уйдём.

Мама спрятала лицо в ладонях. Плечи вздрагивали, а всхлипы она удерживала, приглушая их даже здесь, в чужом доме.

Я подтянула колени к груди и закрыла глаза. В голове осталось одно слово: уйдём.

Всю ночь я лежала под тонким одеялом и думала, куда нас отправят. Об увольнении я тогда понимала мало: человека провожают за ворота, после чего вернуться он уже не может.

Утром нас позвали в главный дом.

Господин Такацуки сидел на возвышении. На ширме за его спиной раскинула крылья вышитая стая журавлей, у локтя стояла лакированная шкатулка, чай в тонкой белой чашке успел остыть.

Тёмный пол блестел, отражая мои колени, край маминого рукава и руки отца, прижатые к циновке.

Наша комната пахла золой, рисом и сырой тканью. Здесь в воздухе смешивались сандал, дорогая бумага и прохладная чистота, от которой хотелось втянуть голову в плечи. Даже дышать в этом доме следовало тише.

Рядом с господином сидела его жена — бледная, изящная, в кимоно цвета увядшей сливы. Волосы лежали гладко, словно каждая прядь знала своё место. Её взгляд скользнул по мне и тут же ушёл в сторону, к пустому месту, где мог бы стоять Юдзуру-сама.

Так смотрит мать, однажды державшая на руках тело сына, вынесенного из реки.

— Ваша дочь оказалась у пруда, — произнёс господин.

Отец склонился так низко, что почти коснулся лбом циновки.

— Простите нас.

Его голос звучал глухо и чуждо. Дома отец ворчал, кашлял, смеялся после тяжёлого дня. Здесь от него осталась одна покорность.

— Юдзуру рисковал жизнью.

— Простите нас, — повторил отец.

Мамина ладонь лежала на моём плече. Горячие пальцы впились в рукав, словно она удерживала меня от течения, способного унести всю нашу семью.

— Если подобное случится снова…

— Этого больше не случится, — торопливо ответил отец.

Мама опустилась ещё ниже. Её колени тихо стукнулись о циновку.

— Госпожа, прошу вас, простите девочку. Она мала. Вся вина лежит на нас.

Я обернулась. Лицо матери почти касалось пола. Выбившаяся прядь дрожала у щеки. Ей хватило бы одного взгляда на меня, чтобы слёзы прорвались наружу, а в главном доме даже горе должно было ждать разрешения.

Мне хотелось рассказать про красный бумажный кораблик, застрявший у края пруда. Складка посередине размокла, и я решила достать его раньше, чем вода проглотит бумагу. Камень оказался скользким. Берег качнулся, и холодная глубина сомкнулась над головой.

Я никого не звала. Юдзуру-сама прыгнул сам. Пальцы матери сильнее стиснули моё плечо, и слова остались внутри.

В тот день я впервые поняла: правда принадлежит тому, кому позволено говорить. В богатом доме вина ложится на того, чьё положение способно её выдержать.

Дверь отодвинулась. Юдзуру-сама вошёл без приглашения.

Ему исполнилось десять. Слуги рассказывали, что прежде он громко смеялся, требовал сладостей и устраивал сцены перед уроками. Я знала другого мальчика — тихого, внимательного, способного часами следить за дождём и услышать плач младенца в крыле слуг раньше его матери.

Светлое кимоно ещё было велико ему в плечах. После болезни волосы истончились, кожа побледнела, и рядом с отцом он казался почти прозрачным.

Он остановился посреди комнаты, посмотрел на моих родителей и поднял глаза на господина Такацуки.

— Они останутся.

Тишина стала такой глубокой, что из сада донёсся размеренный звон капель. Господин медленно повернул голову.

— Юдзуру.

В одном имени прозвучало предупреждение. Юдзуру-сама выдержал его взгляд.

— Они останутся, — повторил он.

Детский голос прозвучал спокойно и твёрдо. Отец замер, мама стиснула моё плечо до боли, госпожа Такацуки прижала ладонь к груди.

Гнев на лице хозяина вспыхнул сразу. Сын вмешался в решение главы дома, произнёс свою волю прежде, чем отец закончил говорить, и встал между ним и слугами.

Затем в глазах господина мелькнуло иное чувство.

Перед ним стоял наследник — уже далеко не тот болезненный ребёнок, которого после реки месяцами окружали заботой. Мальчик, которому однажды будет достаточно одного слова, чтобы заставить других подчиниться.

Гордость господина быстро угасла. Первым проявлением своей власти сын выбрал защиту служанки, её мужа и девочки, чью судьбу хозяин дома не считал достойной обсуждения в главной комнате.

— Сын мой, — голос госпожи дал