Сакура в его ладонях - Ника Летта

Юдзуру-сама повернулся к ней. Краска окончательно сошла с её лица. По его выражению она уже видела: решение принято, и уговоры его не изменят.

— Если она уйдёт, я уйду вместе с ней.

Мама вскрикнула, прикрыв рот пальцами. Отец резко поднял голову, готовый вмешаться, однако обратиться напрямую к господскому сыну означало нарушить ещё одно правило.

Госпожа Такацуки услышала в этих словах отголосок прошлого. Память вернула шум реки, мокрое тело сына на берегу и те дни, когда ей пришлось заново собирать разрушенную жизнь.

— Юдзуру, — произнесла она. — Такими словами ты пугаешь мать.

Господин положил ладонь на стол. Длинные сухие пальцы напряглись.

— Ты понимаешь цену сказанного?

— Понимаю.

В комнате стало трудно дышать.

Я ждала, что господин ударит ладонью по столу, прикажет увести сына, велит нам собрать вещи и покинуть дом до заката. Однако он продолжал смотреть на мальчика. Отец, привыкший получать повиновение, теперь видел перед собой наследника, который впервые не уступил ему.

Юдзуру-сама сделал свой выбор.

И отошёл от места, которое ему предназначили.

Первой уступила госпожа. Она прикрыла глаза. На лице обозначилась усталость женщины, у которой река снова забирала сына — на этот раз его решение принадлежало ему самому.

— Пусть останутся.

Господин ещё несколько мгновений не отводил взгляда от Юдзуру-сама.

— До первой ошибки.

Отец поклонился. Мама склонилась следом.

Я смотрела на мальчика и чувствовала, как спасение обрастает долгом. Отдать его обратно было нечем.

Юдзуру-сама избегал моего взгляда. Уже у двери я обернулась и увидела его у окна. За спиной мальчика блестел пруд, а вода казалась гладкой и неподвижной.

Вечером мама запретила мне произносить его имя даже во сне.

— Держись подальше от молодого господина.

— Он спас меня.

— Поэтому и держись.

Смысл этих слов ускользал.

— Разве за спасение сердятся?

Мама опустилась передо мной и взяла моё лицо в ладони. Её руки пахли щёлоком, рисовой мукой и страхом.

— Акико, милость господ похожа на огонь. Сегодня согревает, завтра оставляет от дома пепел.

— Юдзуру-сама другой.

Мама прикрыла глаза.

— Ты ещё мала и судишь сердцем.

— Он один. А ты говоришь обо всех.

Она посмотрела на меня с такой печалью, что последние слова застряли в горле.

— Для людей нашего положения каждый из них прежде всего господин.

С тех пор ходить в сад мне запретили. Но дом Такацуки был огромен, а дети умеют находить лазейки там, где взрослые уверены, что всё предусмотрели.

К семи годам я уже узнавала жизнь дома по звукам. По утрам на кухне гремели котлы с рисом. Старшая служанка ставила посуду на стол резче других. Управляющий выдавал себя тяжёлой поступью, а госпожа проходила по коридорам легко, оставляя после себя лишь шелест одежды.

Юдзуру-сама ступал иначе — осторожно, щадя старые половицы.

Я видела его у пруда, на веранде, возле комнаты учителя каллиграфии. К тринадцати годам он заметно вытянулся, стал серьёзнее и наблюдательнее. Сыновья богатых семей спорили, смеялись, хвастались новыми ботинками и часами. Юдзуру-сама предпочитал смотреть, как дождевая вода сбегает с края крыши.

Среди людей он держался особняком. Их разговоры подчинялись множеству правил, в которых он, казалось, так и не научился чувствовать себя свободно.

Стоило мне появиться поблизости, Юдзуру-сама поворачивался. Он видел меня в коридоре, возле кухни, за корзиной с бельём — даже в те дни, когда мама велела мне ходить по дому незаметно.

В такие минуты огромный дом со всеми его правилами отодвигался куда-то за пределы моего внимания. Среди десятков людей находился один, кто видел во мне человека, не вспоминая всякий раз, какое место полагается дочери служанки.

Первую книгу он принёс под конец лета.

Я сидела на задней ступеньке и разбирала старую газету, проводя пальцем по строчкам. Ею застелили ящик с овощами. На кухне печатным листам находилось множество применений: в них заворачивали рыбу, подкладывали под корнеплоды, отправляли в растопку. Читать газеты здесь никому не приходило в голову.

От бумаги пахло луком, сырой землёй и типографской краской. Мелкие строгие знаки хранили смысл, до которого я пока не умела добраться. Из всей строки мне были знакомы лишь несколько.

— Эту строку нужно читать по-другому, — услышала я за спиной.

Я вскочила, и газета соскользнула со ступеньки на землю.

У входа в кухонный двор стоял Юдзуру-сама. В руках у него была тонкая книга в синей обложке.

— Простите, господин.

Я поклонилась, как учила мама, Юдзуру-сама нахмурился.

— За что ты просишь прощения?

— Я… сама не знаю.

— Тогда побереги извинения для настоящей вины.

Я подняла глаза. Он говорил серьёзно, словно извинение представляло собой редкую вещь, которую следовало тратить осмотрительно. Затем протянул мне книгу.

— Возьми.

Я отступила.

— Это господская вещь.

— Теперь твоя.

Я уже представляла мамино лицо.

— Она рассердится.

Юдзуру-сама задержал руку в воздухе. В его глазах мелькнуло понимание: подарок господского сына способен придавить сильнее камня.

— Скажи, что нашла.

— Тогда получится ложь.

— Скажи правду.

— Правда рассердит её ещё сильнее.

Он посмотрел на книгу, затем на меня.

— Люди превращают простые вещи в трудные.

Я улыбнулась.

— Вы тоже человек, Юдзуру-сама.

Он замер, словно услышал нечто важное и спорное.

— Возможно, — произнёс он после паузы.

С этого дня он учил меня читать.

Наши уроки прятались в тайниках. Страницы ждали под каменной чашей в саду, между поленьями, возле старой бочки для дождевой воды. На полях Юдзуру-сама оставлял пояснения, красивые и странные.

«Этот знак похож на ворота. Через него входят мысли».

«Этот звучит мягко, как вода у берега».

«Этот грубый. Лучше держать его подальше от сердца».

Его объяснения заставляли меня смеяться, зато знаки оставались в памяти. Большой дом быстро раскрывал чужие тайны, особенно тайны тех, кому они вовсе не полагались. Однажды старшая служанка нашла под моим матрасом лист с иероглифами. Она долго разглядывала его, потом подняла глаза.

— Откуда?

Я молчала.

— Акико?

— Нашла возле бочки.

Уголок её рта дёрнулся.

— В доме Такацуки даже бумага выбирает тех, кому следует читать.

Вечером мать вызвали к управляющему. Вернулась она поздно, со спокойным лицом, от которого мне стало страшнее, чем от любого крика.

Я ждала наказания.

Мама положила передо мной страницу.

— Сожги.

— Мама…

— Сейчас.

Её голос прозвучал жёстко и ровно.

— Я почти всё выучила.

Она закрыла глаза.

— Акико.

Я взяла страницу. Пальцы