Сакура в его ладонях - Ника Летта

В том году Юдзуру-сама решили отправить учиться.

Сначала речь шла о новых наставниках, затем о семейных делах и долге молодого господина увидеть меняющуюся страну: Токио, Йокогаму, конторы, школы, железные дороги и людей, строивших новую Японию.

Я услышала об этом от старшей служанки, когда несла поднос с чаем.

— Наконец-то, — сказала она своей собеседнице. — Без него девчонка, может быть, вспомнит своё место.

Чашки дрогнули на подносе.

Вечером у бочки лежала целая книга — тонкая, потрёпанная, с тёмным корешком. На первой странице рукой Юдзуру-сама было выведено:

«Читай медленно. Я вернусь раньше, чем ты закончишь».

Я прижала книгу к груди. Обещание принесло больше боли, чем утешения.

Он нашёл меня у пруда — того самого, куда мне всё ещё запрещали ходить. В тот вечер чужие запреты словно утратили силу.

Юдзуру-сама остановился рядом.

Ему исполнилось восемнадцать, и от мальчика, вытащившего меня из воды, почти ничего не осталось. Он стал высоким и сдержанным, носил западную рубашку под тёмным хаори. Только глаза сохранились прежними — глубокими, внимательными, замечавшими слишком многое.

— Тебе запрещено сюда приходить.

Я смотрела на воду.

— Вам тоже.

Он помолчал.

— Меня отправляют учиться.

— Я слышала.

— Я вернусь.

— Так говорят все.

Дерзость сорвалась с языка раньше, чем я успела испугаться. Я сразу поклонилась.

— Простите.

— Хватит просить прощения.

Я крепче прижала книгу.

— Зачем вы всегда это говорите?

Юдзуру-сама долго смотрел на меня.

— Ты слишком часто извиняешься за собственное существование.

Глаза защипало. Я отвернулась.

— Мама велит мне быть незаметной.

— А ты сама этого хочешь?

Ответа у меня не было. Никто прежде не спрашивал о моих желаниях так прямо, без ловушки и заранее приготовленного правильного слова.

— Я не знаю.

Он кивнул, будто услышал что-то важное.

— Тогда пока оставайся.

Слёзы всё-таки потекли. Я плакала тихо и сердито, как ребёнок, который уже считает себя взрослым.

Юдзуру-сама сохранил расстояние. Лишь снял пиджак, аккуратно сложил его на камне рядом со мной и сказал:

— На случай ветра.

Затем ушёл.

Я осталась у пруда одна. Пиджак хранил тепло его плеч. Сначала я просто смотрела на него, потом ветер усилился, и я укрылась. Ткань пахла дождём, бумагой и чем-то ещё, чему в моём языке пока не находилось названия.

После отъезда Юдзуру-сама дом продолжил жить привычной жизнью.

На кухне стучала посуда, слуги обменивались сплетнями, госпожа проходила по коридорам, оставляя за собой аромат дорогих благовоний, отец напоминал мне о моём месте.

И всё же дом опустел.

В нём исчез единственный уголок, где моя судьба ещё казалась свободной от чужих решений. Впервые с четырёх лет я подошла к воде без страха. Пруд отражал небо, тёмные ветви и моё лицо, уже утратившее детскую округлость.

Я всмотрелась в отражение и тихо произнесла:

— Возвращайтесь, Юдзуру-сама.

По воде прошла лёгкая рябь. Будто где-то далеко он всё-таки услышал.

#социальноенеравенство #дочьслужанки #молодойгосподин #тайнаязабота #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскаяэстетика

Глава 16. Тот, кто пахнет речной тоской

Поздняя Мэйдзи,Хару

Когда Юдзуру Такацуки решили отправить на учёбу в Токио, взрослые сочли этот выбор разумным.

Госпожа Такацуки говорила о возможностях большого города, господин Такацуки — о кругозоре, необходимом будущему наследнику. Наставник напоминал о дисциплине, полезных знакомствах и новой Японии, где промедление обходилось дорого.

Причину, ради которой всё затевалось, вслух не называли.

Юдзуру увозили подальше от Акико.

Хару догадался об этом ещё до того, как служанки вынесли дорожные сундуки. При нём разговоры обрывались, мать Акико всё чаще уводила дочь с кухни, а отец говорил о будущем, обращаясь к сыну и глядя куда-то поверх его плеча.

За день до отъезда Хару нашёл Акико возле пруда. Ей недавно исполнилось двенадцать.

Она стояла у воды, прижимая к себе книгу, которую он оставил возле бочки, и изо всех сил удерживала слёзы. Хару хотелось опуститься перед ней на колени и просить прощения за взрослых, устроивших всё без них.

Но Юдзуру-сама был наследником дома Такацуки. За его непослушание расплачивались те, кому в этом доме позволялось говорить лишь вполголоса.

Он снял пиджак и оставил его на камне возле неё.

— Если станет холодно.

Акико прижала книгу к груди, удерживая пальцами переплёт.

Хару ушёл первым. Останься он рядом ещё на мгновение — и пришлось бы произнести слова, которые он носил в себе несколько жизней.

Я искал тебя через смерти.

Терял у рек, в снегах, среди военного дыма.

Теперь нас опять разлучают.

Двенадцатилетней девочке было рано знать, сколько раз её уже находили и теряли, сколько жизней помнила её душа.

Токио встретил Хару грохотом.

По мокрым улицам скрипели колёса рикш, газетчики выкрикивали заголовки, от железной дороги тянуло паром и угольным дымом. Над крышами протянулись телеграфные провода — чёрные линии, расчертившие небо.

Город торопился, обгоняя течение воды, и эта спешка тревожила Хару.

Будущее здесь представляли зданием, которое предстояло возвести из стали, кирпича и выверенных расписаний. В аудиториях спорили о торговле, законах, армии и обычаях других стран. В конторах по бумаге скользили кисти рядом с западными перьями. На улицах смешивались кимоно и школьные хакама, хаори и сюртуки, старые самурайские фамилии и новые банковские счета.

Япония менялась, и Хару вместе с остальными привыкал к её новому устройству.

Он учился есть по часам, смеяться в компании, принимать дружеские хлопки по плечу и поворачиваться на имя Юдзуру прежде, чем память воды успевала вернуть ему прежние имена.

Город он всё чаще разглядывал глазами Акико.

У лавки с иностранными товарами Хару задерживался возле зонтов с изогнутыми ручками. Акико наверняка заметила бы, что каждый из них держится важнее своего владельца.

В книжной лавке он перебирал учебники, переводы и тонкие иллюстрированные журналы, заранее зная: сначала она изобразит равнодушие, а через минуту уже не сможет оторваться от страниц.

У станции поезд выпускал клубы пара. Студенты морщились от пронзительного гудка, а Хару вспоминал, как Акико спросила бы, отчего железное чудовище разговаривает таким сердитым голосом.

Токио на каждом шагу подбрасывал поводы для её любопытства. Без неё всё это оставалось некому показать.

Друзья у Юдзуру появились без его участия.

Накамура Кэйтаро, сын торговца, быстро причислил молчаливого наследника Такацуки к людям, с которыми стоит поддерживать знакомство. Юдзуру умел слушать, а его фамилия обещала пригодиться в будущем. Сам Кэйтаро говорил быстро, улыбался охотно и при знакомстве первым делом прикидывал, какую пользу однажды сможет извлечь из человека.

— Ты чересчур серьёзен,