Сакура в его ладонях - Ника Летта

— Саке меня пока щадит.

Кэйтаро расхохотался.

— Потому и стареешь в одиночку.

Мори Сэйити, сын чиновника, неизменно соблюдал приличия и производил впечатление человека, для которого даже будущий брак давно внесён в расписание. Игараси Рэн, кадет с острыми скулами, при первой встрече изучал людей с привычной настороженностью, заранее прикидывая, сколько в них выдержки.

Они довольно скоро начали называть себя друзьями. Хару не спорил. Людям нравилось давать названия отношениям раньше, чем те успевали сложиться.

Они вместе заходили в книжные лавки и чайные дома, гуляли по набережной, где молодые мужчины с одинаковой уверенностью обсуждали положение страны, войну, деньги и женщин.

Хару редко следил за разговором до конца.

Однажды Кэйтаро щёлкнул пальцами перед его лицом.

— Ты опять далеко. Женщина?

— Что?

— Значит, угадал.

Рэн усмехнулся.

— Такацуки смотрит скорее как монах, потерявший храм.

Сэйити поставил чашку на стол.

— У монаха хотя бы есть устав. Наш друг хранит тайну.

Кэйтаро подался вперёд.

— В Киото осталась девушка?

Перед Хару возникла Акико у пруда: книга в руках, опущенные плечи, привычная готовность просить прощения за само присутствие.

— Осталась.

Друзья переглянулись. Кэйтаро присвистнул.

— Наконец-то в тебе нашлось хоть немного человеческого.

Хару не ответил.

По ночам он рисовал Акико.

Человеческая рука подчинялась ему хуже воды. Отражению хватало поверхности, чтобы повторить её лицо; кисть требовала точности, терпения и послушных пальцев. Хару брался за бумагу снова и снова.

С каждым рисунком сходство ускользало. Черты становились строже, взгляд казался старше, на губах появлялась печаль.

Тогда он сосредоточился на деталях: руке, лежащей на переплёте книги, пряди у виска, привычке втягивать плечи. Акико старалась занимать поменьше места, надеясь реже попадаться миру на глаза.

Однажды рисунок увидел Кэйтаро.

Хару не услышал его приближения и рассердился на себя. Когда-то он различал движение рыбы сквозь толщу воды. Теперь человек успел подойти вплотную.

— Так вот она, — произнёс Кэйтаро.

Хару накрыл рисунок ладонью.

— Оставь.

— Я только смотрю. Красивая?

— Да.

Ответ сорвался слишком быстро. Улыбка Кэйтаро стала осторожнее.

— Кто она?

Хару молчал.

— Дочь торговца? Чиновника? Учителя? — Он понизил голос. — Актриса?

— Она живёт в нашем доме.

— Служит?

— Её мать служит.

Хару убрал ладонь с рисунка.

Кэйтаро долго разглядывал лицо Акико.

— Понятно.

В одном слове выросла стена выше господского дома.

— Она человек, — тихо сказал Хару.

— Я вижу.

— Ты уже отвёл ей место.

Кэйтаро сел напротив. Впервые его лицо утратило насмешливость.

— Я пытаюсь уберечь тебя от того, что увидят остальные.

— Говори прямо.

— Для твоей семьи дочь служанки может остаться дорогим воспоминанием, привязанностью, человеком, которому ты благодарен. Но женой наследника её не примут.

Слово «жена» застало Хару врасплох.

Он хотел быть рядом с Акико, защищать её, приносить книги, дать ей дом, своё имя и возможность больше ни перед кем не склонять голову. Теперь у всего, чего он желал для неё, появилось одно человеческое название.

Кэйтаро продолжал наблюдать за ним.

— Ты уже думал об этом?

Хару не ответил.

— Вот зачем тебя отправили в Токио.

Его ладонь легла на бумагу сильнее, и лист смялся под пальцами.

— В доме давно видят, как ты на неё смотришь, — продолжил Кэйтаро. — Пока она была ребёнком, это списывали на жалость и привычку. Но она растёт, и скоро этим уже ничего не объяснишь.

— Она взрослеет.

— Да.

По воде в чашке прошла мелкая рябь.

Кэйтаро оборвал фразу. Хару отвёл глаза к чашке, и поверхность постепенно разгладилась. Среди людей ему приходилось следить за собой каждую минуту.

После этого разговора брак уже не выглядел обычным порядком вещей. Путь к нему преграждали род, деньги, чужие разговоры и правила, которые никто не записывал, потому что каждый и без того знал их наизусть.

У духов всё было суровее и понятнее: река текла вниз, снег уходил с приходом весны, смерть забирала своё в положенный срок.

Человеческий порядок подчинялся другим законам. Можно было любить человека и не иметь права коснуться его. Спасённая жизнь могла обернуться несчастьем для другого. Достаточно было произнести дорогое имя вслух, чтобы навлечь беду.

Хару перебирал доступные пути.

Если отказаться от наследства, Акико и её мать лишатся защиты. Просьба дать ей образование привлечёт внимание. Попытка устроить её в школу или лавку вызовет вопросы, а следом поползут сплетни.

Сохранить всё по-прежнему было опасно. Рано или поздно для Акико нашли бы подходящего мужа — садовника, приказчика, вдовца с детьми. Он принял бы её за подарок судьбы, провёл бы с ней долгие годы, так и не узнав, сколько раз умирала весна, которую он видел рядом с собой.

Одного желания Хару больше не хватало.

Теперь ему требовалось стать человеком, чьё слово способно решать чужую судьбу.

Юдзуру Такацуки предстояло получить власть среди людей ради девочки, для которой этот мир уже определил место.

* * *

Кицунэ нашла его возле книжной лавки в дождливый день.

Выглядела она теперь иначе. В Токио Кицунэ любила примерять человеческие лица, которые не выделялись среди прохожих. Сегодня она выбрала облик молодой женщины в модной накидке, с зонтиком и улыбкой, способной испортить любой приличный разговор.

— От тебя речной тоской несёт, — произнесла она вместо приветствия.

Хару не обернулся.

— Как она?

Кицунэ картинно вздохнула.

— Ни «здравствуй», ни «ты прекрасно выглядишь», ни «как тебе новый век, госпожа Лиса». Сразу она.

— Как она?

— Жива. Упряма. Читает всё, что ты ей оставил. Иногда плачет, когда уверена, что её никто не видит.

Хару прикрыл глаза.

— Её обижают? — спросил он глухо.

— Люди всегда обижают тех, кто не умеет быть удобно маленьким.

— Кицунэ. — злой взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Не смертельно, — сказала она уже мягче. — Но часто.

Он сжал книгу в руке.

— Я должен вернуться.

— Ты вернёшься, — сказала кицунэ. — Только не так, как думаешь.

Он посмотрел на неё. Она улыбнулась.

— Тебя позовут домой не за любовью, водяной. За браком.

Письмо от отца пришло в начале весны 1907 года.

Плотная дорогая бумага пахла сухими чернилами. Отец писал о семейных делах, требовал присутствия Юдзуру дома, напоминал о будущем, которое больше нельзя откладывать. В конце появилась дочь одного высокопоставленного человека — воспитанная, достойная, «подходящая».

Подходящая.

Хару задержался