Сакура в его ладонях - Ника Летта

в западных сюртуках и шляпах, а дома по-прежнему снимали обувь у порога и почтительно склонялись перед старшими. Девочки брали в руки книги, ещё недавно предназначенные только мальчикам. В школах детям рассказывали о стране, которая однажды потребует от них верности, труда или крови.

Хару следил за этими переменами и учился понимать жизнь, в которую собирался однажды войти рядом с ней.

Когда-то ему было достаточно оставаться водой у её ног, туманом над дорогой, рябью на поверхности чашки, удачным стечением обстоятельств, уводившим беду в сторону. Теперь этого было мало. Хару наблюдал, как люди радуют тех, кого любят, и запоминал их поступки.

Мать с притворной строгостью убирала выбившуюся прядь с лица дочери. Отец возвращался с рынка с бумажной вертушкой, хотя дома считали каждую горсть риса. Старший брат уступал сестре сладкую лепёшку с видом человека, провернувшего выгодную сделку. Юноша отдавал девушке зонтик, а сам шёл рядом под дождём — мокрый, сияющий и нелепо счастливый.

Люди причиняли друг другу боль словами, а после подолгу оставались у закрытой двери, не зная, как попросить прощения. Они боялись смерти и всё равно рожали детей. Теряли дома и строили новые. Называли любовь слабостью, а ради неё выдерживали то, чего раньше не смогли бы вынести.

Хару больше не хотел наблюдать за её жизнью со стороны.

Хару хотелось приносить Акико чай, вытирать пальцами её слёзы, встречать с ней рассветы и вечером возвращаться под одну крышу. Узнать, какой она бывает уставшей, чаще слышать её смех, проходить через ссоры и мириться, делить с ней те обычные часы, из которых люди собирали своё счастье.

Он хотел стать человеком, к которому она однажды потянется сама: искать у него защиты в тяжёлый день, брать с собой в долгую дорогу, оставаться рядом без необходимости заполнять каждую минуту словами. Если судьба позволит — однажды выбрать его мужчиной, с которым захочется разделить жизнь.

Другие духи сочли бы такое желание жадностью. Кицунэ заговорила бы об опасности желаний, тэнгу напомнил бы о границах между мирами, юки-онна — о холоде, которым заканчивается человеческое тепло. Синигами выслушал бы до конца и всё равно пришёл в назначенный час.

Хару устал слушать тех, кому никогда не доводилось ждать Акико.

#романтическоефэнтези #японскийфольклор #духводы #перерождение #любовьсквозьвремя #трагическаяромантика #мистическаяромантика #японскаяэстетика #стараяяпония

Глава 11. Когда весь дом зовёт тебя сыном

Весной 1893 годакапля в её душе дрогнула. В Киото, в доме у тихой воды, где жизнь хозяев незримо поддерживалась чужими руками, родилась девочка. Её первый крик дошёл до Хару, как дыхание подземного источника, уже готового пробиться сквозь толщу земли.

Акико вернулась.

Мир мгновенно обрёл прежнюю остроту. Под камнями рванулось течение, дрогнула вода в городских канавах, по чайным чашкам скользнула тонкая рябь. Женщины подняли головы, прислушиваясь к далёкому грохоту воображаемой повозки.

Хару устремился к ней, перетекая сквозь влажное нутро города, впитываясь в бамбуковые трубы, собираясь в колодцах и тяжёлыми каплями скользя между черепицами. Он шёл туда, где её душа осваивала новое дыхание.

И тогда сквозь тяжёлый рокот воды прорвался чужой крик — короткий, сорванный последним усилием тела, ещё хранившего тепло ушедшей души.

На берегу столпились люди. Мальчику было лет шесть. Человеческие дети этого возраста напоминали Хару молодые ветви после дождя — гибкие, трепещущие, хрупкие.

Ребёнка уже вытащили из реки и уложили на мокрую землю. Женщина в дорогом кимоно рухнула рядом, вминая шёлк в грязь. Бледный мужчина бросал распоряжения, словно силой голоса мог удержать рушащийся мир. Слуги суетились вокруг: растирали тонкие руки, звали лекаря, захлёбывались слезами и мольбами.

— Дыши, господин Юдзуру!

— Юдзуру-сама, откройте глаза!

— Скорее! Принесите воды!

Воды.

Хару подошёл ближе.

Мальчик лежал на сырой земле с запрокинутой головой. Волосы липли к вискам, губы посинели, грудь больше не поднималась. Тело ещё хранило тепло, и где-то в глубине угасала последняя тяга к жизни.

Люди вокруг видели лишь случившийся ужас.

Хару видел то, что оставалось недоступным им.

Душа мальчика уже стояла в стороне — прозрачная, растерянная, свободная от боли. Она смотрела на рыдающую мать, не понимая, зачем та продолжает звать её обратно. Потом обратила лицо к небу и пошла на зов, доступный лишь тем, чей срок подошёл к концу.

Хару не стал её удерживать. Таков был закон.

Следом он совершил своё первое преступление.

Его взгляд вернулся к телу мальчика. Под ногтями набился речной ил, тонкая шея безвольно склонилась, грудь сохраняла след последнего вдоха. Родители метались рядом, взывали к богам и обещали всё тому, кто сумеет вернуть им сына.

Мысль об Акико пришла первой. Где-то совсем рядом, в крыле для слуг, среди женщин, занятых роженицей и потому не услышавших крика с берега, появилась на свет крошечная беспомощная девочка.

С прежней природой Хару её новая жизнь повторила бы прошлую. Ему снова пришлось бы следовать рядом тенью, хранить её и со стороны смотреть, как она растёт, радуется, страдает. Человеческий мир опять оставил бы его за порогом. Он не смог бы произнести её имя, протянуть ей книгу, укрыть от дождя и однажды занять место рядом, которого ждал столько лет.

Отец мальчика сорвал голос:

— Сделайте что-нибудь!

Хару сделал.

Чужая плоть встретила его иначе, чем облик, который он создавал сам. Воду, туман и собственную волю Хару умел соединять в человеческое тело, сохраняя свою сущность. Сейчас перед ним была уже прожитая жизнь — тело с чужим именем, чужой кровью и памятью.

Жизнь прежнего хозяина оборвалась. Тело сохранило всё, чему успело научиться.

Хару занял его место, и ощущения хлынули разом. Лёгкие судорожно набрали воздух, горло обжёг кашель. Солнечный свет ударил сквозь мокрые ресницы. Рядом кричала женщина, чьи-то руки держали его за плечи, сердце бешено билось, продолжая борьбу тела с ледяной речной глубиной.

Женщина вскрикнула, и ошеломление в её голосе сменилось радостью:

— Он дышит! Юдзуру дышит!

Имя пришло к Хару с первым судорожным вдохом и болью под рёбрами. Юдзуру. Наследник богатого дома, ребёнок, которого семья получила обратно. Новый приступ кашля согнул его, и женщина прижала мальчика к груди с такой силой, что тело заныло.

— Юдзуру, мой мальчик…

Хару остался в её объятиях, не зная, как ответить. Веками он наблюдал за людьми, видел, с какой лёгкостью они касаются друг друга, но со стороны прикосновение воспринималось иначе. Теперь его держали тёплые дрожащие руки, ожидая от него ответного движения.

Хару осторожно поднял ладонь и коснулся её рукава. Женщина разрыдалась. Вокруг заговорили о чуде,