Похититель картин - Gadezz

Плата за ночные манипуляции в галерее Тейт настигает ее c новой силой. Кожа на скулах и лбу горит, будто ее натерли солью. Слой успокаивающего крема, нанесенный еще перед выходом, дает лишь временную передышку. Камилла чувствует, как лицо зудит под макияжем, а любая попытка улыбнуться или нахмуриться отзывается жжением.

Сейчас даже соприкосновение кожи с воротником блузки ощущается как касание наждачной бумаги. Камилла инстинктивно вжимается в сиденье, стараясь минимизировать любые контакты с реальностью, и крепче сжимает руль. Боль помогает сохранять фокус. Сначала ты крадешь чужое лицо, а потом твое мстит тебе, пытаясь напомнить, кто ты есть на самом деле.

До Тентердена остается пара миль, когда телефон на приборной панели вспыхивает уведомлением – сообщение от Руби: «Мисс Уидби только что позвонили. У мистера Харлоу возникли срочные дела в Лондоне, вернется только завтра. Встреча переносится на утро».

Камилла тихо выругивается и притормаживает у обочины, чтобы отдышаться. Когда она поворачивает ключ, мотор отзывается мучительным кашлем и встает намертво – занавес опускается. Из-под капота валит белесый пар, в воздухе разливается приторный, тошнотворный запах антифриза.

Она в спешке набирает ближайшую мастерскую в Ролвендене, но там разводят руками: «Наш человек сможет подъехать ближе к вечеру, но починим только к утру».

Камилла стоит посреди пустынной сельской дороги. Отчаянье переполняет ее, выплескиваясь наружу, – и она взвывает в небо так, что из виноградника вылетает перепуганная стая птиц. Рядом из синего облака появляется Эш. Он лениво хлопает в ладоши, как самый привередливый зритель в зале.

– Это было… мощно. Репетировала, О’Брайер?

Она опирается ладонями на крышу своей непутевой машины и отвечает сквозь сжатые зубы:

– Мне не до шуток, Эшкрофт.

– Тебя так расстроило, что планы сорвались? Я думал, контроль по части мисс Протокол.

– Чета Харлоу будет утром. – Камилла наматывает круги, поднимая пыль. – Машину тоже починят к утру. Ждать час такси, затем два с половиной тащиться до Лондона, а потом столько же обратно?

Эш слушает внимательно, но кажется равнодушным к проблеме, которую сама Камилла считает катастрофой вселенского масштаба.

– О’Брайер, у меня от тебя голова кругом пошла. Да в чем дело?

Она останавливается и машет назад – туда, откуда они приехали:

– В том, что логичнее и правильнее будет остаться у моей матери в Уиттершеме.

Эш заинтересованно приподнимает бровь.

– Ты не хочешь знакомить меня со своей мамой? Учти, я обычно нравлюсь дамам постарше.

Камилла щурится, и он капитулирует:

– Ладно-ладно, остынь.

– Давай заключим сделку, – выпаливает она, стараясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. – Ты не покидаешь медальон, пока я не позову, и…

– Пр-р, погоди. Боишься, что я буду подсматривать, пока ты спишь?

Камилла отводит взгляд.

– Мы с матерью не ладим, и мне будет крайне некомфортно со… зрителями.

Эш отвечает так спокойно, будто он вовсе не уязвлен и даже не планирует закатывать сцену:

– Согласен, О’Брайер.

– Согласен? Так легко?

– Но взамен, – он хитро улыбается, и на щеке появляется ямочка, – один честный ответ, когда я напомню тебе.

Камилла протягивает ему руку так естественно, будто забыла, что перед ней призрак.

– Договорились, Эшкрофт.

Он почти касается ее пальцев – так, как если бы действительно мог: полупрозрачная ладонь скользит по коже, оставляя за собой покалывающий холод. Их взгляды схлестываются, словно только что они негласно бросили друг другу вызов, а вовсе не заключили безобидную сделку.

– Договорились… – Эш облизывает нижнюю губу и произносит чуть осипшим голосом: – О’Брайер.

* * *

На платформе безлюдно. Ветер пытается подхватить шляпку, и Камилла придерживает ее за широкие борта. Белые деревянные столбы соединены гирляндой из лампочек. Черная табличка со строгими буквами «Город Тентерден» смотрит прямо на рельсы. У скамейки с тыквами стоит тележка с винтажными чемоданами. Настоящая декорация к фильму о разлуках, которую забыли убрать после съемок.

В конце перрона щелкает семафор. Тишину разрывает протяжный гудок, а затем появляется черный локомотив военной эпохи[21]. Он тянет за собой зелено-бежевые вагоны, окутанные плотным белым паром. В воздухе появляется запах сажи, масла и угля.

Когда двери открываются, Камилла забирается в вагон. В узком коридоре она следует за пожилой парой, которая держится за руки и перешептывается, точно влюбленные подростки. Слева открывается вид на платформу, а справа располагаются просторные купе с прозрачными окнами.

Внутри – сиденья из рубинового бархата с черным орнаментом и откидной столик. Над спинками находятся сетчатые багажные полки и по два прямоугольных плаката над каждым из мест. На одном из них изображена карта с сетью железных дорог – линии, которые расходятся от Лондона к приморским курортам Суссекса и Кента, с мелкими прибрежными городками, как жемчужинами на фоне бледно-желтого юга Англии. Другой напоминает туристический постер тридцатых годов: море, скалы и песчаный пляж, заманивающие пассажиров на южное побережье.

Камилла садится к окну, снимая шляпку, и кладет ладони на столик перед собой. Напротив из легкой синеватой дымки проступает силуэт Эша. Их руки не соприкасаются, но лежат так близко, что, будь он живым, она могла бы до него дотронуться. Вскоре поезд мягко трогается, и ритм колес аккуратно прострачивает тишину, будто швейная машинка ткань.

– Как звучит для тебя то время? – тихо спрашивает Камилла, пока мимо уплывает мокрый перрон. – Чем оно было для тебя? Ты чувствуешь ностальгию? Наверняка ты много катался на поездах.

Эш улыбается. В его взгляде вспыхивает азарт художника, нашедшего идеальное освещение.

– Давай я тебе покажу. Прикрой глаза.

Она хмурится, но подчиняется.

– Слышишь, как в соседнем купе щелкает спичка? – Его голос становится мягче. В воздухе появляется горьковатый запах дыма. – Это джентльмен из Чичестера едет в Гастингс. Прислушайся. Что там?

У Камиллы перехватывает дыхание.

– Газета, – шепчет она. – Я слышу, как шелестят страницы.

Эш хмыкает, но не надменно, а так, как преподаватель, который видит успех своего ученика – с гордостью.

– Наверняка он читает о кризисе угля и спорах в парламенте. Тридцать первый год, но газеты по-прежнему шуршат одинаково. – Эш вдыхает фантомный аромат. – И запахи тоже. На вокзале я часто брал с собой чай и парочку сладких булочек: одну для себя, другую – соседу. Так было проще завязать разговор. Обычно я начинал с того, что запах теста перебивает табак и уголь, и тема для светской беседы находилась сама собой.

Он замолкает, словно пытается уловить невидимую нить, готовую в любой момент оборваться.

– А иногда в вагоне звучала скрипка, – продолжает он. – Юные музыканты ехали на прослушивания в Лондон и репетировали прямо в пути.

По коже Камиллы бегут мурашки. Образы в ее голове становятся пугающе живыми. Кажется, что Эш берет ее