Похититель картин - Gadezz

– Солить буду я. А то ты опять переборщишь.

– Ты выросла такой командиршей, лучик. Прямо как твоя подруга. Ох, как же ее…

– Руби! – чуть громче, чем ожидала, говорит Камилла. – Я же должна была ей позвонить. Мам, я отойду. Справишься?

– Конечно! – Шона неловко похлопывает дочь по плечу. – Ступай.

Камилла солит суп, после чего поднимается на второй этаж и проходит до комнаты, которая раньше служила ей спальней. Приоткрывает дверь – осторожно, будто за ней притаился монстр из детских кошмаров.

По углам расставлены две идеально заправленные кровати. На противоположной стене – массивный платяной шкаф, в котором так и не нашлась дорога в Нарнию. Камилле не нужно открывать дверцы, она и так знает – внутри полный порядок.

В семье О’Брайер каждый спасался по-своему. Сестры цеплялись за то, что поддается контролю: натянутая простыня, ровные стопки книг, выглаженное белье и четкое расписание. Братья, напротив, разводили видимый хаос – не потому, что мальчишки, а потому, что так проще выжить: внутреннюю бурю легче спрятать, если снаружи шторм.

Камилла набирает номер Бюро. Она мерит комнату шагами, торопливо пересказывая Руби последние события: сломанная машина, вынужденный визит в Уиттершем и, главное, – инцидент в поезде. Виноватой в случившемся с Эшем назначает, разумеется, себя.

– Притормози, – ровно говорит Руби. – Вдох-выдох.

В трубке слышно, как шуршит бумага и выдвигается ящик с канцелярскими принадлежностями. Руби что-то записывает.

– С ним все будет в порядке, Кэм, – повторяет она уже мягче, но тем же командным тоном. – Пар, угольная пыль и высокая влажность. На серебряной оправе наверняка появилась сульфидная пленка – вот тебе и помехи. Я заеду к мистеру Харгривсу, и медальон будет как новый. Уже внесла в расписание.

– Это из-за меня, – упрямо шепчет Камилла, прижимаясь лбом к холодному окну. – Я задремала и упустила время. Должна была…

– Ты среагировала вовремя, – обрывает Руби. – Вернула Эша в медальон, сообщила мне. Все остальное – моя зона ответственности.

– Ты уверена, что это не начало… – У Камиллы срывается голос. – Того самого?

– Уверена, – отрезает Руби. – Твоя задача на сегодня: поужинать, сходить в душ и отоспаться. Завтра рано вставать. Поедешь к Харлоу и сыграешь все, как отрепетировала. Я буду на связи.

Следует короткая пауза. Камилла стискивает телефон.

– Руби… Спасибо.

– Не за что. И Кэм, – в голосе Руби проступает теплота. – Перестань тащить на себе весь мир. У мира уже есть я.

– Принято, мисс Протокол.

На той стороне слышится недовольное сопение.

– Доброй ночи. И… не зови меня так. Я ведь могу…

– Да-да. И стукнуть меня. – Камилла смеется. – Доброй ночи.

Она отключается. В комнате сразу становится мучительно тихо, но тревога понемногу отступает. Камилла кладет медальон на тумбу, на секунду касается пальцами холодного металла с вырезанной камелией, ложится на кровать и впервые за вечер позволяет себе просто выдохнуть.

Раньше она делила эту комнату с сестрами. Каждое утро превращалось в битву за туалетный столик, но самая ожесточенная война шла за общий душ. Если Шона была в состоянии, завтрак готовили вместе, но чаще всего Камилла занималась и им, и ланчем самостоятельно. Училась на собственных ошибках.

Сперва все выходило ужасно: она не понимала, как жарить бекон, чтобы не сжечь; что делать, если забился слив в раковине; и куда звонить, когда почтальон перепутал посылки. Шаг за шагом приходил опыт. И уже к четырнадцати годам Камилла вела бюджет семьи и могла починить сломанный кран, чтобы сэкономить на вызове мастера. Трудности в быту ее не пугали. Чего не скажешь про школу.

Дети, как известно, жестоки. Слухи про нерадивую мать разлетелись быстро. И как это часто бывает в маленьких городках: все обсуждают всех – и всем на всех плевать. Возможно, поэтому органы опеки так и не доехали до дома О’Брайеров, но Камилле нравится думать, что они слишком хорошо заметали следы и мастерски отыгрывали роли счастливой многодетной семьи.

– Камми? – доносится с первого этажа.

– Да! Иду!

Камилла сползает с кровати и по привычке, вбитой годами дисциплины, разглаживает примятый плед. Выключает свет и спускается на кухню, где мама уже вовсю суетится над сервировкой стола.

– Тебе помочь?

– Нет-нет. Ты присаживайся. – Она отодвигает Камилле стул.

Камилла садится за стол и кладет руку рядом с приборами. Затем убирает ее на колени и вновь возвращает, вцепившись в салфетку. Взгляд бегает по тарелкам со сколами и белоснежной кружевной скатерти, на которой даже после десятка стирок остались пятна.

Мама выкладывает хлебные лепешки в сервировочную миску, снимает фартук и садится напротив. Свет от окна бьет ей в спину, и от этого на лице залегает тень, а солнечные лучи, точно птицы, вьют из ее волос золотистый венец. Из сада доносится щебетание, и кухня заполняется свежестью с улицы.

Камилла подносит ложку с супом ко рту, сдувает пар и пробует. Глотает – и тут же морщится, стараясь вернуть непроницаемое выражение лица.

– Что-то не так, лучик?

– Чуть… пересолено, – осторожно говорит она.

Шона тоже пробует и сразу восклицает:

– Ох, беда! Я, наверное, еще щепотку кинула. Ты же не предупредила, что уже посолила.

– Мам, я ведь это и сказала. Можно было попробовать, перед тем как разливать, – без нажима отвечает Камилла.

– Да-да, ты права. Это я виновата, конечно, – быстро кивает Шона, уже грызя ноготь.

Камилла сжимает салфетку в кулак и опускает взгляд на скатерть. «Это я виновата» – крутится в голове и затягивает в темные дни детства. В этом театральном покаянии всегда было больше маневра, чем самой вины, – обиженное смирение, от которого хочется оправдываться самой.

– Знаешь что? – продолжает тараторить Шона. – Я сейчас мигом слетаю за пиццей, как в старые добрые.

– Не надо, мам.

– Да брось. – Шона вскакивает и подхватывает ключи. – Ты так редко приезжаешь. Я не хочу все опять испортить. Двадцать минут, и я вернусь.

– Мам… Правда, это не обязательно.

– Я мигом. – Она дергано улыбается и хлопает себя по карманам. – Ох… Лучик, у тебя не найдется наличных? Двадцатки хватит – возьму большую.

– Я же недавно переводила тебе деньги.

– Переводила, конечно, – Шона активно кивает, – но они разлетелись: счета, продукты, еще ребятам на поездку… Ты же знаешь.

Камилла шумно выдыхает, глядя в окно, где сумерки уже начинают стирать границы сада.

– Возьми в моей сумке. В прихожей.

– Спасаешь меня, как всегда. Спасибо, лучик.

Шона вылетает из кухни. Входная дверь хлопает, и в серванте жалобно звякает фарфор. По крыльцу разносится дробь ее быстрых, торопливых шагов. Заводится мотор «Мини-Купера», и вскоре становится болезненно тихо.

Камилла остается одна. Она встает из-за стола и принимается за то, что умеет лучше всего, – исправлять то, что, кажется, давно не поддается починке. Она достает нож, чистит картофелину, разрезает ее пополам и опускает в суп. Затем добавляет немного кипятка, пробует снова. Соль уходит