Похититель картин - Gadezz

От мастерской в Ролвендене до Тентердена – минут десять хода на машине. Трасса петляет между полями, и через пару минут локомотивные мастерские остаются позади. Запах угля и масла сменяется скошенным сеном и легким ароматом шиповника. Небольшой подъем – и на горизонте вырастает квадратная башня церкви Святой Мильдред.

Не доезжая до Хай-стрит, Камилла уходит правее на узкую дорогу, и в этот момент приходит сообщение от Руби. На светофоре она открывает его и перечитывает дважды: «Ночью в офис пробрался вор. Хотел вскрыть сейф, но я продырявила ему бедро спицей. Но он смог уйти. Будь осторожна. Кто-то заинтересован картиной не меньше нас. Позвони, как переговоришь с Харлоу».

Сзади бибикают. Камилла высовывает через окно средний палец, отпускает пару бранных слов и печатает ответ: «Спицей?!»

Экран вспыхивает мгновенно: «Это все, что тебя удивило? Расскажешь миссис Черри, и я тебя прибью».

Камилла хмыкает, откладывая телефон на переднюю панель. Солнце выжигает салон, и она опускает козырек и выжимает сцепление, пряча нарастающую тревогу в шуме ветра. Ей нужно сосредоточиться.

Еще один поворот – и асфальт заканчивается. Колеса поднимают пыль с песчаной аллеи между рядами виноградных лоз. Впереди, за стеной из кустов, виднеется подъезд к дому. Телефон на панели вспыхивает входящими от матери. Камилла переворачивает его экраном вниз и прибавляет радио.

Когда песок сменяется гравием, она сбавляет скорость и сосредоточивается, чувствуя жжение на лице, – она добавляет себе добрый десяток лет, прорисовывая воображаемой кистью мимические морщины и меняя разрез глаз. Сил на маскировку машины у нее не остается.

У шлагбаума – аккуратная будка охраны; стекло запотело, внутри мерцает экран. Камилла называет фамилию из легенды, стараясь, чтобы голос звучал чуть ниже и увереннее, под стать новому лицу. Охранник сверяет список и поднимает рейку.

– Добро пожаловать, мисс Уидби.

Камилла улыбается, а про себя думает: «Руби, обязательно было брать “Уидби”? Имя, которое пахнет нафталином и будто принадлежит почтенной леди из клуба любителей вязания? Да простит меня миссис Черри за такие сравнения».

Дальше дорога расширяется, и вдали появляется дом: симметричный фасад теплого терракотового кирпича с белыми створчатыми окнами. Вход обрамляют две полуколонны, а над дверью – аккуратный каменный навес. По левому торцу вверх взбирается узкая шаль из плюща. Вокруг дом обступают, словно караул, вековые дубы; тяжелые ветви тянутся к крыше.

Гравийная дорожка ведет прямо к ступеням. По краям газона разбросаны стриженые шары самшита и молодые платаны. Камилла глушит двигатель, и мир сразу наполняется новыми звуками, которые кажутся частью заранее записанной фонограммы: в кронах поет дрозд, приглушенно урчит газонокосилка, и коротко щелкают садовые секаторы.

Взгляд задерживается на узловатых ветвях ближайшего дуба, и память услужливо подсовывает старый кадр, не вошедший в финальный монтаж ее нынешней жизни. Инвернесс. Ветер, пахнущий солью и мокрым камнем. Под раскидистой кроной старого дерева на толстой пеньковой веревке висит колесо от давно проржавевшего грузовика. Маленькая Камилла вцепляется в холодную резину пальцами, а отец, заразительно смеясь, толкает ее в спину. В тот момент мир не делится на девиантов и обскуров, остаются лишь захватывающее чувство полета и надежные ладони отца, которые всегда успевали поймать, не давая сорваться в пустоту.

Здесь же, в Кенте, дубы стоят неподвижно, словно боятся нарушить идеальную симметрию сада. Камилла сглатывает горький ком, чувствуя, как маскировка «мисс Уидби» начинает давить сильнее.

Дверь особняка распахивается. На пороге появляется дворецкий – сухощавый, в темном костюме и белой рубашке. Он раскрывает черный зонтик, хотя на улице ярко светит солнце, и едва заметно склоняет голову:

– Мисс Уидби? Меня зовут мистер Пембрук. Вас ожидают в кабинете. – Дворецкий подходит ближе и протягивает руку. – Позволите?

– О, разве собирается дождь? – Камилла поднимает взгляд к облакам, и ей на щеку падает первая капля. – Ох.

– В наших местах это обычное дело, – мягко отвечает он. – Солнце у нас часто служит приманкой для грозы.

– И правда.

Пембрук заглядывает ей за спину – туда, где осталась ее не самая видная машина, – и делает такое лицо, будто обнаружил раздавленного жука на антикварном блюде.

– Ох, отвратительно, правда? – Камилла выдает свою самую обезоруживающую улыбку. – Моя сломалась, и пришлось взять напрокат… это.

– Кажется, такие больше не выпускают.

– О да! Мир бы такого не вынес. Кажется, я пересчитала копчиком каждую кочку, представляете?

Она понимает, что легенда звучит зыбко: ни одна приличная контора не сдаст в аренду реликвию девяносто второго года. Но Пембрук лишь вежливо склоняет голову:

– Сочувствую вашим неудобствам, мисс.

Пока они идут к крыльцу, ветер усиливается, и по двору разносится шорох листвы. Дождь накрапывает все сильнее – он барабанит по черепичной крыше и журчит в трубах. У входа Пембрук стряхивает капли с зонта и распахивает тяжелую дверь.

Камилла переступает порог и тонет в гулкой тишине просторного холла. Под ногами – темный паркет елочкой, натертый до матового блеска; доски пружинят и едва скрипят, отзываясь на шаги. По стенам тянутся дубовые панели, увешанные пейзажами в строгих рамках.

С потолка свисает хрустальная люстра: подвески дрожат от сквозняка и рассыпают холодные блики. Здесь она выглядит чужой, словно ее создали для белого мраморного вестибюля оперы и по ошибке подвесили в холле, где правит сдержанная роскошь.

Справа и слева поднимаются две изогнутые лестницы, которые сходятся над входом в форме подковы. На миг у Камиллы вспыхивает навязчивый кадр из триллера: одно неверное движение – и герой перелетает через перила, падая в чернеющий колодец холла. Но она тут же себя одергивает, отгоняя глупые мысли.

Это место давит парадным лоском: слишком много отполированного до блеска дерева, запах старой смолы и шепот шагов, бесследно исчезающий в ворсе ковров. «Это тревога, а не предчувствие», – проговаривает про себя Камилла. Она невольно начинает считать ступени – старый способ приструнить пульс – и замечает, как громко стучат каблуки Пембрука и как портреты вдоль стен провожают ее взглядом.

Здесь все чересчур безупречно. Чинная респектабельность заставляет чувствовать себя лишней. Она вспоминает, как ее матери приходилось подрабатывать уборщицей и как Камилла терпела издевательства в школе, когда из домов пропадали дорогие бутылки.

Она выдыхает, расправляет плечи, поправляет ремешок сумки и идет вперед – ровно и уверенно. Под рукой зажата папка, а с шеи свисает медальон, который она все же решилась взять с собой скорее в качестве талисмана, чем для подмоги.

– Соберись, – шепчет она под нос.

Пембрук оборачивается:

– Простите?

– Добрались. – Камилла выдавливает улыбку, занося ногу на площадку второго этажа. – Столько ступенек!

Они минуют коридор и входят в библиотеку. Стеллажи тянутся до самого карниза,